Авангард (Avant-Garde)

Исторический авангард (однако в данном случае я беру и авангард как метаисто- рическую категорию) хочет откреститься от прошлого. "Долой лунный свет!" — футуристский лозунг — типичная программа любого авангарда; надо только заменять " лунный свет" любыми другими подходящими словесными блоками. Авангард разрушает, деформирует прошлое. "Авиньонские барышни" — очень типичный для авангарда поступок. Авангард не останавливается: разрушает образ, отменяет образ, доходит до абстракции, до безобразности, до чистого холста, до дырки в холсте, до сожженного холста; в архитектуре требования минимализма приводят к садовому забору, к дому- коробке, к параллелепипеду; в литературе — к разрушению дискурса до крайней степени - до коллажей Бэрроуза, и ведут еще дальше — к немоте, к белой странице. В музыке эти же требования ведут от атональности к шуму, а затем к абсолютной тишине (в этом смысле ранний период Кейджа — модернистский).
Но наступает предел, когда авангарду (модернизму) дальше идти некуда, поскольку он пришел к созданию метаязыка, описывающего невозможные тексты (что есть концептуальное искусство). Постмодернизм — это ответ модернизму: раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить, иронично, без наивности.
Эко У. Заметки на полях “Имени Розы”.

В первые сто лет своего существования такой персонаж, как авангардный художник, сменил множество масок: революционер, денди, анархист, эстет, технолог, мистик. Он также нередко менял убеждения. Единственная тема, которая всегда была неизменной частью дискурса авангарда, – это тема оригинальности. Под оригинальностью я здесь понимаю не просто бунт против традиции, который отразился в призыве Эзры Паунда “Делать новое!” или в обещании футуристов разрушить музеи, которые покрыли всю Италию “подобно бесчисленным кладбищам”, не просто как отрицание или разрушение прошлого. Для авангарда оригинальность – это подлинность в прямом смысле слова, это изначальность, начало с нуля, рождение. Маринетти, однажды вечером 1909 года выпав из машины в полную воды канаву, поднялся из нее, словно из околоплодных вод, чтобы родиться заново и стать – без помощи каких-либо предшественников – футуристом. Эта притча о сотворении самого себя, с которой начинается первый Манифест футуризма, является моделью оригинальности как понимал ее авангард начала XX века. Ибо оригинальность становится органицистской метафорой, описывающей не только формальное новшество, сколько истоки жизни. “Я” художника как исток не запятнано традицией, ибо ему присуща некая исконная, изначальная наивность. Отсюда высказывание Бранкузи: “Когда мы перестаем быть детьми – мы уже мертвы”. Кроме того, “я” художника как истоку присуща способность к постоянной регенерации, беспрерывному рождению себя заново. Отсюда изречение Малевича: “Живы лишь те, кто отрекается от своих вчерашних убеждений”. Самость художника как исток – это инструмент, позволяющий проводить абсолютное различие между настоящим как опытом нового и прошлым как хранилищем традиции. Притязания авангарда – именно эти притязания на подлинность.
Краусс Р. Подлинность авангарда и другие модернистские мифы; Науч. ред. В. Мизиано; Пер. с англ. А. Матвеевой, К. Кистяковской, А. Обуховой. — М.: Художественный журнал, 2003. – сс. 159-160.