Презентация «Топоса», тема «Феминизм и философия»

7 апреля в 19 00 в Галерее Ў  (проспект Независимости 37а)

пройдет презентация нового журнала «Топос».

Тема номера«Феминизм и философия: переосмысливая наследие Симоны де Бовуар».

С содержанием номера можно ознакомиться на сайте журнала “Топос

В презентации примут участие редакторы и авторы журнала:

Альмира Усманова, Татьяна Щитцова, Ольга Шпарага, Лидия Михеева.

 Симона де Бовуар

Немного о предыстории данной публикации:

в июне 2009 Центр гендерных исследований Европейского гуманитарного университета и Институт философии, культуры и искусства (Литва), при содействии Французского культурного центра (Литва) и программы LitPRO (ЕГУ), провели международную конференцию, посвящённую осмыслению теоретического наследия Симоны де Бовуар и его роли в формировании современной феминистской философии. Среди участников конференции были известные феминистские исследователи из разных стран, тексты которых представлены в данном тематическом выпуске журнала Топос, в том числе Женевьев Фрэсс (Франция), Мэри Хоуксворт (США), Линда Фишер (Венгрия) и др.

Несмотря на всю значимость этих юбилейных дат, причины, побудившие нас организовать конференцию, а также сделать тематические номера философских журналов Топос и Athena (издаваемый в Литве), глубже, сложнее и травматичнее. Нам хотелось воспользоваться этим поводом для того, чтобы обсудить целый ряд других, хотя и тесно связанных с наследием Симоны де Бовуар, вопросов.

В первую очередь это касается проблемы инкорпорирования и усвоения феминистских идей в современной философии, которая всё ещё, к сожалению, во многом остаётся патриархальным доменом власти и знания. Можно, в частности, задаться вопросом о том, почему феминистская философия в лице Симоны де Бовуар, Джудит Батлер, Рози Брайдотти, Элизабет Бадинтер, Кажи Силверман, Сары Кофман, Люс Иригарей, Сандры Хардинг, Элизабет Гросс и других теоретиков систематически (хотя зачастую и неосознанно) отторгается традиционалистским философским сообществом?

Судить об этом можно по целому ряду признаков – от индекса цитирования среди теоретиков, принадлежащих к одному профессиональному сообществу, до содержания учебных программ и даже места на полках в книжных магазинах.

Однако вопросов на самом деле гораздо больше, например: почему феминистский взгляд на специфику познающего субъекта и на проблемы познания как социального феномена остаётся во многом экзотическим и практически неизвестным большинству философов? Почему в публичных и философских дискуссиях о биотехнологиях позиция гендерных исследователей остаётся не просто маргинальной, но зачастую и вовсе не представленной? Почему позиции женщин-интеллектуалок систематически подчиняются одной и той же, схожей по риторике и однообразной по аргументации («те же самые грабли»?), модели критики?

Пожалуй, здесь стоит дать некоторые пояснения – о какой «модели» критики идёт речь. Начну с самого простого и в то же время очень типичного для многих постсоветских университетов случая: сценарии защиты кандидатских и даже докторских диссертаций (и не только по философии). В случае если соискатель – мужчина, вопрос о его половой принадлежности, наличии или количестве детей, равно как и о сексуальной ориентации, не возникает. Но в случае если диссертацию защищает молодая одинокая женщина, к тому же с нетрадиционной сексуальной ориентацией (выводы об этой ориентации иногда делаются на основе суждений вкуса – соответствуют или не соответствуют моделям традиционной феминности внешний вид, dress-code и манера поведении диссертантки), то вся процедура защиты приобретает совершенно иной характер. Отношение к претендентке на получение научной степени со стороны Совета по защите оказывается гораздо более снисходительным, если молодая женщина успела выполнить свой долг перед социумом (выйти замуж и обзавестись потомством), если же нет – тем хуже для неё: защита не только затягивается, но и переходит на уровень фамильярных пожеланий – сначала выйти замуж и родить детей, а потом уже на защиту выходить…

Возвращаясь к Симоне де Бовуар, стоило бы вспомнить о том, что её работы – как теоретические, так и литературные, как при жизни, так и после смерти, – постоянно оказывались объектом ожесточённых нападок со стороны традиционалистски настроенных критиков. И самое досадное состояло как раз в том, что в большинстве своём эти нападки представляли собой не конструктивную содержательную критику, которая была бы нейтральна по отношению к полу автора, а совсем наоборот. Ироничную и проницательную Симону де Бовуар упрекали в наивности и простодушии(!), в том, что она, как ребёнок, не отдаёт себе отчёт в эффектах сказанного или написанного ею. С особым удовольствием её обвиняли в невежестве и, в конечном счёте, с сарказмом выносили ей приговор как «фальшивому интеллектуалу» (Торил Мои пишет о том, что некоторые критики изобличали Симону де Бовуар как «epistemological impostor»).

Говоря в общем и целом, «случай» Симоны де Бовуар является и сегодня весьма поучительным: женщинам по-прежнему приходится отстаивать право на занятия интеллектуальной деятельностью, и особенно – в области философии.

Это право приходится отстаивать как в ближнем кругу (на уровне семьи – в силу сложившихся неписаных правил, касающихся организации семейной жизни и повседневного домашнего труда), так и в более широком – в контексте институциональной организации университетской жизни и сложившихся в академии традиций.

Таким образом, в рамках интересующей нас здесь проблемы – об отношениях между феминистской теорией и философией – можно было бы обозначить два основных ракурса обсуждения этой темы.

Во-первых, имеется в виду маргинальный статус феминистской теории в рамках философского образования. Да, несомненно, в рамках спецкурсов гендерная проблематика присутствует и на философских факультетах, но если мы посмотрим на содержание учебных планов по истории философии или отдельным областям философского знания, то мы, фактически, не увидим в нём ни женских имён (за исключением, пожалуй, Ханы Арендт), ни соответствующим образом сформулированных тем – и второе гораздо более важно.

В некотором роде, это закономерное положение дел, поскольку здесь обнаруживается «конфликт интересов», о котором более подробно идёт речь в публикуемой в этом номере статье Мэри Хоуксворт. Американская исследовательница обращает наше внимание на те специфические особенности, которые конституируют разрыв между феминистской теорией и философией как институционализированной формой знания. Обращаясь к идеям Симоны де Бовуар, Мэри Хоуксворт отмечает, что Бовуар смещает традиционную аналитическую рамку, оставляя в стороне дискурс о женской «природе» и переходя к исследованию социальных значений, культурного контекста, а также политических интересов, которым подчинены те или иные теории женственности. При этом, пишет Мэри Хоускворт, «разрабатывая новую стратегию в феминистской теории, Бовуар сопротивляется философской тенденции к тотальному обобщению», настаивая на том, что «ничего, что касается тела, не дано априори».

В дополнение к вопросу об укоренённости дискурса о «женской природе» в философском образовании: как правило, в учебных программах по философии в постсоветских вузах место для «женской» проблематики (или шире – для обсуждения проблем пола, сексуальности и телесности) зарезервировано в рубрике «Метафизика пола». Очевидно, что сама формулировка предполагает «облагораживание» темы пола, придание «ему» статуса объекта, достойного философской рефлексии, и не менее очевидно, что в качестве ключевых авторов будут предложены, например, русские религиозные философы конца XIX – начала XX вв., но не работы феминистских теоретиков (к счастью для них). Для гендерного теоретика подобная тематизация немедленно считывается как идеологически очень консервативная, поскольку такая постановка проблемы блокирует саму возможность обсуждения темы сексуальности (и власти). Как отмечает в своей статье украинская исследовательница Ольга Плахотник, в рамках этой темы мы сталкиваемся с непреодолённостью «бинарной альтернативы мужского/духовного и женского/душевного» и стратегией «символизирования пола, логической основой которой выступают “метафизика сущности и принципы универсализма”». Иначе говоря, под маской метафизики прячется биологический детерминизм (что, в общем-то, и не случайно – поскольку и в том, и в другом случае мы имеем дело с эссенциалистской трактовкой идентичности субъекта).

Во-вторых, проблематичным является и место философии в рамках гендерных исследований, несмотря на то что феминистские практика и политика получили своё теоретическое осмысление именно в работах женщин-философов (начиная с Симоны де Бовуар и переходя к Брайдотти, Гросс, Батлер и другим, включая постсоветских теоретиков – таких как Ирина Жеребкина). Связано это в первую очередь с тем, что исследования «real world issues», столь значимые для гендерной теории, располагаются за пределами философского дискурса – в области эмпирически ориентированных социологических, антропологических и исторических исследований взаимосвязи между полом, расой и классом. Хотя, на мой взгляд, без систематического анализа концептуальных/идеологических оснований любого патриархатного дискурса или сексистской практики гендерные исследования не смогли бы продвинуться дальше обобщений среднего уровня. Более того, на мой взгляд, философия даже в сегодняшнем прагматичном мире по-прежнему несёт «ответственность за производство концептов, позволяющих «увидеть» (распознать) и затем объяснить социальные проблемы, и эти концепты затем оказываются востребованы в других дисциплинах (даже если стороннему наблюдателю кажется, что философия как умозрительная деятельность сегодня совершенно бесполезна). Так вот, именно в производстве нового знания заслуги феминистской философии, как мне кажется, особенно заметны…

Стоит ли говорить, что нам удалось осуществить далеко не всё из задуманного; с другой стороны, лиха беда – начало.

 

Альмира Усманова