Женщины в условиях военных конфликтов: между виктимизацией и героизацией

Дискуссия в последний день Месяца фатаграфіі ў Мінску / Month of Photography in Minsk, 2017: «Женщины в условиях военных конфликтов: между традиционной ролью и резистенцией, между виктимизацией и героизацией» 6 октября 2017 г. в 19:00, «СТАЛОЎКА XYZ» (г. Минск, ул. Фабрициуса 4).

Вопрос, стоит ли женщинам воевать, остаётся открытым. Одни утверждают, что привлекать женщин к военной службе важно для достижения равных прав и полноценного гражданства. Другие считают, что милитаризм вряд ли способствует достижению равенства в целом, и отстаивают пацифистские и антимилитаристские взгляды, настаивая на том, что армия должна перестать существовать, а военные должны отказаться от насилия. Кроме того, милитаризм часто тесно связан с государственными неолиберальными политиками и ростом национализма, что, к примеру, в случае Украины приводит к усилению консервативных гендерных и сексуальных политик.

В рамках дискуссии мы хотели бы обсудить то, как «переходное» состояние обществ влияет на продвижение женской повестки.

В дискуссии участвовали Галина Ярманова, квир-феминистка и гендерная исследовательница, Ольга Бурко, активистка инициативы «Гендерный маршрут», Алексей Толстов, арт-директор галереи «ЦЭХ», Лилия Волина, соосновательница и юристка НГО «Центр по продвижению прав женщин — Её права».

Дискуссию модерировала Ирина Соломатина, кураторка выставки «Женский эмансипационный проект».

Галина Ярманова: Спасибо проекту «Гендерный маршрут» за приглашение. Для меня этот разговор о том, что означает война для женщин и для феминизма, интересен потому, что для украинского контекста он очень актуален. И я бы хотела начать с того, что в тексте описания выставки, то есть в кураторском тексте, есть знакомая постановка вопроса, она звучит очень знакомо для меня. Потому что когда мы начинаем думать, что означает война для женщины (для её эмансипации) или для феминисткой повестки, то очень часто у нас в Украине формулируют это как определённую дихотомию. Речь идёт о том, что вот есть две возможные позиции. Одна позиция означает поддержку участия женщин в армии, и эта позиция предполагает, что усиление участия женщин в армии, доступ женщин к военному ремеслу, к военным профессиям является чем-то позитивным, поскольку это позволяет женщинам принимать участие наравне с мужчинами в очень важных процессах построения нации и защите страны от агрессора. С другой стороны, есть антимилитаристская позиция, которая участие женщин в армии критикует, поскольку критикует армию как институт, более того, критикует милитаризм как процесс, как явление и как ряд государственных практик. И эти две позиции обычно описываются как такие два различных способа смотреть на один феномен. Те, кто придерживаются позиции поддержки участия женщин в армии, говорят о том, что уже случился военный конфликт и мы не можем сидеть и рассуждать, как было бы хорошо если бы армии не существовало. То есть те женщины и феминистки в Украине, которые поддерживают эту позицию, говорят о том, что, может быть, такая позиция неидеальна (теоретически), и идеологически она может быть не совсем верна, но тем не менее она соответствует реалиям современным. Более того, они говорят, что эта позиция является частью более широкой повестки включения женщин во властные государственные и другие институты и структуры, обеспечивающие доступ к ресурсам и к власти, что является важной частью для любого феминизма. При этом антимилитаристская повестка воспринимается как что-то элитистское, как то, что оторвано от реальности, как то, что слишком непонятно для общества и простых женщин. Что-то, что не предлагает простых решений, а предлагает какую-то утопию, что-то наивное, которое хорошо бы чтобы существовало, но наши реалии другие. И я бы хотела сегодня посмотреть критично на эти две формы трактовки участия женщин в войне и поговорить о милитаризме в Украине.

И остановлюсь я на трёх вещах. Первая: если мы говорим, что поддержка участия женщин в войне — это эмансипативная практика и что, сейчас, в Украине либерализуется политика в отношении женщин и мы всё ближе и ближе идём к гендерному равенству, поскольку Украина идёт в Европу, поскольку Украина разделяет демократические ценности, особенно после Евромайдана — революции достоинства так называемой — и, таким образом, то, что женщины получат больший доступ к армии, — это часть их освобождения. Но для кого именно это освобождение и за счёт кого? И можно ли назвать всё, что происходит, эмансипацией?

Второй момент: как можно критиковать милитаристскую повестку и нужна ли такая сейчас феминистская повестка, то есть вот такая феминистская критика войны сейчас уместна или нет?

И третий момент: каким образом рост национализма и милитаризма связан в Украине с консервативными политиками в отношении гендера и сексуальности, в частности с ростом влияния религиозных групп на государственную политику.

Итак, если мы говорим, что увеличение доступа женщины к армии является эмансипативной практикой, то здесь интересно посмотреть, частью какой феминистской повестки является эта идея. В Украине проект «Невидимый батальон» очень популярен, куда его только не возили и где его только не показывали, и его называют успешным. Я делала интервью с феминистками-активистками, которые работают в сфере сексуальных и репродуктивных прав и защиты женщин от насилия, и многие из них говорили, что этот проект действительно можно рассматривать как успешный, поскольку он повлиял и произошли определённые изменения. В частности, у нас начали говорить о том, что нужно менять законодательство таким образом, чтобы женщины могли учиться и получать профессии, связанные с военным делом, чтобы женщины могли быть лётчицами, снайпершами и чтобы армия их признавала. И действительно, такие изменения происходят. И это редко в Украине, чтобы под давлением женских групп и проектов так стремительно бы менялось законодательство. Тем не менее для тех феминисток, которые отстаивают всё это, другие вопросы, связанные с уязвимыми группами, которые страдают от военного конфликта, от роста бедности, не являются важными сейчас. Обычно эти феминистки обосновывают это тем, что, во-первых, если мы будем пытаться достичь равноправия в высших институтах власти (в том числе и армии), то это будет шагом к всеобщему равноправию. То есть сначала мы получим одни права, потом мы получим другие права, поэтому сейчас нам нужно сосредоточиться именно на этом важном моменте. Соответственно, другим вопросам сейчас не время, нужно немножко подождать. И примечательно, что фактически есть всего две исследовательницы, Мария Маерчик и Ольга Плахотник, которые пишут об этом, критикуют национализм с феминистских позиций, критично рассматривают феминистские реакции на рост национализма и милитаризма. Кроме того, у нас есть инициативные группы, которые критикуют войну и милитаризм, но эти группы анонимны. В Украине критиковать войну под собственным именем становится всё сложнее. Эта критика схлопывается, и вам говорят: раз вы критикуете войну и государство, то вы выступаете как те, кто поддерживают Россию. И создаётся такая невозможность говорения прямо, от своего лица, а критиковать войну мне кажется важным моментом. В контексте выставки, которая здесь находится, интересна сама идея о том, насколько участие женщин в войне действительно является эмансипаторной практикой. Если говорить о книги Алексиевич, то, с одной стороны, она показывает, что у женщин была возможность во Вторую мировую войну участвовать в военных действиях в разных ролях, но она так же пишет и о том, что был риск изнасилования и что многие женщины не могли об этом говорить и некоторые были вынуждены вступать в отношения с сержантами. И тут есть цитаты женщин, вернувшихся с войны, которые рассказывают, насколько это было и остаётся стигмой. Они стеснялись этого, рвали документы, военные билеты, которые давали им льготы, поскольку вот не взяли её замуж. Женщин стыдили тем, что они были на войне, тем, что некоторые считали, что они могли быть шлюхами и получали награды за «сексуальные подвиги» и прочее. И это другая история, но она позволяет нам подумать о том, что означает участие женщин в институте, который основан на жёстком доминировании и жёстких представлениях о том, что такое власть, что такое маскулинность. Если мы посмотрим на контекст Балкан или на Армению, например, то совершенно не очевидно, что война, которая сейчас идёт в Украине, скоро закончится. Вполне вероятно, что война может быть очень длительной, и рост милитаризма виден в очень разных вещах. И это не только про то, что феминистки хотят, чтобы женщины получили возможность носить в армии обувь нужного им размера. Или когда пишут о том, что одна из основных проблем для женщин в Украине — это то, что военная форма шьётся так, что у мужчин и женщин застёжки в разные стороны и герб страны, который на пуговицах на женской форме, находится вверх ногами, и это ужасно! И это обсуждается как реальная серьёзная политическая проблема. И в такой ситуации, на мой взгляд, критика милитаризма является очень важной, поскольку она позволяет думать иначе и позволяет искать стратегии сопротивления и думать о том, какие могут быть другие государственные политики. Сейчас я хочу показать несколько рисунков как пример того, как именно выглядит антимилитаристская критика в Украине. Это граффити которые делает анонимная группа «Ква-ква» в Киеве в одном из центральных районом Киева, тут написано: «Государство, армия, церковь насилуют женщин ежедневно». Эта была серия граффити, и появилась она примерно в одно и то же время, в прошлом году, в достаточно видимых местах города. Вот ещё «Право на ночь — гулять по городу без страха быть изнасилованной», «Я не обязана улыбаться быть милой, эмоциональное обслуживание — это насилие», «Война не спасает — война насилует», «Мужа изнасиловала война, теперь муж насилует меня — слава насильникам! героям слава!». Это отсылка к правому лозунгу, который уже стал нейтральным: так, у нас не только госчиновники, но и правозащитники начинают свои приветствия словами «Слава Украине — героям слава». Я это хотела показать как аргумент, что антимилитаристская критика может быть понятной, может быть доступной, и граффити могут быть понятны аудитории. Эти граффити висели очень долго, и зарисовали только одно, оставив только «героям слава». И это как раз и демонстрирует то, что это работает, и то, что оно понятно.

Есть и другая интересная группа «Бедность, война, Евровидение» и эта группа в Facebook набрала достаточно много фоловеров, и её читали и делились постами. Это группа выбрала удачную тактику. Они до начала «Евровидения» начали отсчёт времени и размещали на страничке данные расследовательской журналистики, которая, например, сообщала о том, на что тратится государственный или городской бюджет, выделенный на «Евровидение». Например, кто будет ведущим на «Евровидении», у которого слоган «Давайте праздновать разнообразие». Но ведущим стал известный гомофоб, журналист который недавно (когда был прайд) написал, что если ультраправые угрожают насилием гей-прайду, то это интересно, и посмотрим, кто из меньшинств кому наваляет. И такие брутальные публичные высказывания журналиста не помешали ему быть приглашённым вести «Евровидение». У этой группы была и критика милитаризма, и критика зачисток города от бездомных животных, и другие вещи, связанные с проведением «Евровидения», коррупцией вокруг него и тем, каким образом для многих групп проведение «Евровидения» означало ухудшение ситуации в городе. И это хороший пример того, как феминистская повестка может объединять разные темы. И деятельность такие групп всё же показывает, что есть возможность говорить так, чтобы быть понятными.

Такие проекты, как «Невидимый батальон» или кампания подписания Стамбульской конвенции, которая называлась «Конвенция в подарок», был такой флешмоб с картинками, где политиков просили подарить женщинам Конвенцию против насилия, то есть эта повестка, которая нам презентуется как универсальная — хорошая для всех. Но она не включает многих, или, иначе, она включает белых, гетеросексуальных украинок, желательно украиноговорящих у которых есть дети и мужья, и при этом она позиционируется как важная для всех. И для мейнстримных женских организаций вопрос подписания Стамбульской конвенции важный, так как защитить от домашнего насилия нужно всех. Но в Украине сейчас сильно увеличился рост уличного насилия. У нас сейчас невозможно провести уличную ЛГБТ-акцию, так как будет нападение, и СМИ это не осуждают, и это нападение не будет расследоваться полицией. И единственным исключением в этом контексте является гей-прайд в Киеве, там много всегда полиции и он гомо-националистический, то есть поддерживает и милитаризм, и национализм, и он поддерживается мейстримными феминистками.

Есть ещё группа «Фрау» Frau, у них тоже интересная критика войны. Они играют со слоганом «Разные, но равные», который у нас активно используется в мейнстримном феминизме, и это ещё критика Майдана. Это попытка сказать, что те феминистки, которые оправдывают насилие, которое было на Майдане, оправдывают то, что общество сильно качнулось вправо, они фактически усиливают националистов и сами становятся похожими на них. Ещё у них есть критика гей-прайда, где был слоган «Безопасность человека — это развитие страны», который вписывается в националистический дискурс и дистанцирует себя от других групп, которые якобы входят в аббревиатуру ЛГБТ, но, кроме геев, ничьи интересы там не представлены.

И, завершая, я бы хотела сказать, что, кроме всего прочего, рост милитаризма в Украине и последствия Майдана повлияли на то, каким образом религиозные правые группы стали вписаны в государственные структуры. Исследование, которое мы проводили в 2012 году, показало, что на тот момент религиозные группы пытались работать через государственные структуры. Но это не всегда получалось, поэтому они имитировали бурную деятельность для того, чтобы показать, что есть запрос снизу, и общество действительно обеспокоено, и аборты и гомосексуалы несут угрозу для украинской нации. После Майдана им ничего подобного делать уже было не нужно, поскольку после Майдана религиозные организации получили много свободы. Теперь они принимают гуманитарную помощь. После того как начался конфликт в восточной части Украины, новое правительство приняло ряд законопроектов (в 2014 году), которые сильно изменили то, как регламентируется деятельность религиозных организаций. Они теперь не платят налоги, имеют льготы на оплату коммунальных услуг, в то время как для всего гражданского населения эти выплаты значительно выросли, а для религиозных структур значительно снизились. Сейчас они даже не должны показывать большую часть своей финансовой отчётности, хотя все остальные организации обязаны. И эти льготы принимались как раз на встречах, которые были посвящены тому, как решать вопрос гуманитарной помощи, ведь машины с ней уже стояли. Там же обсуждались вопросы христианской этики, которую следует ввести в школах, которые вроде как и не связаны с военным конфликтом. Тем не менее сейчас Совет церквей и религиозных организаций Украины является единственным общественным советом у которого исключительный статус. То есть у нас есть общественные советы куда может войти любая ОО или НГО, и иногда правительство или парламентский комитет встречается, чтобы обсудить некие законопроекты. Но для Совета церквей сделан отдельный общественный совет, и фактически у них есть возможность влиять на многие законы, особенно на те, которые касаются вопросов гендера и сексуальности. Это означает, что очень сложно внедрять сексуальное образование в школах и многое другое. Зато на самом высоком уровне постоянно подчёркивается, как важна роль Совета церквей в вопросах решения военных конфликтов и в том, что они помогают людям справиться с полученными травмами. И становится всё сложнее критиковать не только милитаризм, но и деятельность религиозных организаций, которые ведут антиабортную пропаганду и пытаются влиять на изменение законодательства.

Мне кажется, что те, кто говорят, что вопросы национализма пока лучше не трогать, поскольку нам надо работать с государством, и лучше нам всем объединиться в этот сложный момент для Украины, связанный с военным конфликтом, — они как раз не учитывают того факта, насколько рост милитаризма и национализма влияет на права универсальных женщин, на их репродуктивные и социальные права, которые якобы феминистские группы представляют и отстаивают.

Ирина Соломатина: Спасибо, Галина. Я ещё хочу заметить что в Украине недавно вышла монография «Украинки в ГУЛАГе: выжить значит победить» Оксаны Кись (Оксана Кісь «Українки в ГУЛАГу: вижити значить перемогти»), а в 2015 году — сборник «Женщины Центральной и Восточной Европы во Второй мировой войне: гендерная специфика опыта во времена экстремального насилия», где показано многообразие и противоречивость женского опыта. Но в Беларуси до сих пор нет подобных исследований, и Светлана Алексиевич остаётся чуть ли не единственной, кто 1985 году публикует книгу «У войны не женское лицо», в которой собраны рассказы женщин, участвовавших в Великой Отечественной войне. И мы решили напомнить об этом и разместили цитаты из этой книги рядом с фотографиями из проекта «Невидимый батальон». Но что касается самого текста Алексиевич, можем ли мы относиться к данному тексту как к тексту, передающему многообразие женского опыта войны? На мой взгляд, в книге «У войны не женское лицо» мы узнаём больше о ценностных предпочтениях самой Светланы Алексиевич (она «творчески перерабатывала» слова своих респонденток), чем о многообразии позиций тех женщин-свидетельниц, которые делятся с ней своими историями. И, используя определённые части текста книги «У войны не женское лицо» в экспозиции, мы стремились показать те клише, которые по сей день существуют относительно ненормальности насилия и одновременно демонстрируют переживания вины тех, кто пострадал. В этой книге нет ни слова о способах совладания с травмой или о доступе женщин к осмыслению травмы, который предполагает множество культурных контекстов. И всё это до сих пор у нас нуждается в рефлексии.

Сейчас я хочу предоставить слово Алексею Толстову, арт-директору галереи «ЦЭХ», который работал с нами над экспозицией фотопроекта «Rojekê, Однажды / Один день» («Rojekê, One day») курдянки Заяне Акйол (Zaynê Akyol). Это фотопроект о курдском женском батальоне, перед которым боевики «Исламского государства» испытывают страх: ведь погибший от руки женщины не сможет попасть в рай. Сегодня курдские женщины воюют не только против ИГИЛ, но и за свою независимость, а также за идеальное (феминистское) общество посреди арабского мира, где права женщин издавна были отодвинуты на второй план. В Сирии и Ираке ДАИШ («Исламское государство») пытается прорваться через курдские линии обороны, но встречает сопротивление со стороны отрядов Рабочей партии Курдистана (в Ираке, в автономном регионе Курдистан) и со стороны отрядов народной самообороны YPG (неофициальное крыло РПК в Сирии). Длительная война против ДАИШ, в которой отряды курдского населения являются главными наземными игроками, может привести к признанию этого народа.

Алексей Толстов: Для меня тема сирийского Курдистана очень интересна, потому что на сегодняшний день это единственное место где есть некое стремление к горизонтальному обществу, к организации максимально неиерархичной, где в принципе вся власть и принятие решений происходят на уровне ассамблеи. И это декларируется самой этой платформой, которая пытается заниматься управлением во время войны, параллельно сражаясь с исламистами. Мы знаем, что Курдистан такой регион, где есть звено национализма, который не реализовался в какой-то момент. Это регион, который разделён между четырьмя государствами, не особо желающими признавать их независимость, с одной стороны. С другой, тут за последние десять лет происходит такой поворот от националистических тенденций к более анархическим, и это связано, на мой взгляд, с изменениями идей независимости, которые транслируются и разделяются сообществом. И возвращаясь к Сирии и Рабочей партии Курдистана (сирийской её части), мне интересно это явление как проект. Поэтому и выставка «Rojekê, One day» и фильм «Гулистан: Земля роз» («Gulistan: Land of Roses» (2016)) курдянки Заяне Акйол меня очень заинтересовали. В Беларуси об этом не пишут, и у нас с осмыслением всего этого глухо. А то, что мы имеем и я наблюдаю в медиа, так это — вот есть где-то война, и есть национализм наш беларусский, только в таком подвешенном состоянии. Но в ситуации длительной войны появление новых форм организации самоуправляющихся отрядов — очень любопытная вещь, и жаль, что система организации курдских отрядов никому особо не интересна у нас.

 

Ирина Соломатина: Для меня было интересно то, что Заяне Акйол назвала свою серию фотографий и фильм рассказывающими «о войне с человеческим лицом». Тогда как у Алексиевич книга называется «У войны не женское лицо». И как раз фильм Заяне в ходе выставки давал возможность зрителям услышать голоса, увидеть лица партизанок и вдуматься в коммуникацию авторки фильма и респонденток. 

Лилия Волина: Меня попросили высказаться с перспективы возможности отмены в Беларуси списка запрещённых для женщин профессий. В Украине сейчас идёт речь об отмене всего списка, но, на мой взгляд, такое возможно только тогда, когда происходят некие значимые события, которые делают женщин необходимым ресурсом в какой-то сфере для государства. В целом я, как и моя организация «Её права», рассматриваю подобные списки как дискриминационные. На международном уровне такие списки признаются дискриминационными: например, в прошлом году в отношении Беларуси Комитет по ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин высказал рекомендации сократить этот список. Ещё поясню, почему дискриминационный: у нас есть закреплённое право на труд, и одна из составляющих этого права — свободный выбор той профессиональной деятельности и специальностей, к которым есть доступ. И когда мы говорим про свободный выбор, но при этом есть ограничения для женщин, то выбор ограничен в отношении именно женщины и она выступает как объект, который нужно защищать. То есть получается, что женщина не является полноценным субъектом — носительницей права и государство за неё решает.

Второй момент: можно было бы смотреть на этот список как на временную меру, если бы был некий контекст, обосновывающий эти ограничения. Третий момент: этот список сегодня скорее политический документ, чем правовой, потому что государство рассматривает этот список как опеку и охрану женщин, и, сохраняя этот список, государство пытается решать и демографические проблемы. То есть наше государство сегодня не сильно стремится брать ответственность за создание безопасных условий труда как для женщин, так и для мужчин, и гендерные стереотипы всё ещё преобладают. Когда в стране существует такой список, то женщины рассматриваются как расходный ресурс, и по советскому времени видно, как этот список гибко применялся или отменялся в зависимости от нужд государства. То есть у нас иная ситуация в сравнении с Украиной. Пока у нашего государства нет особой необходимости уменьшать этот список либо вообще его убирать. И конечно, этот список и про доступ к ресурсам и высокооплачиваемым профессиям, то есть к финансам и статусам.

Ирина Соломатина: Наши депутаты и сегодня говорят о том, что наших женщин нужно защищать, так как в любых условиях они остаются женщинами, и это очень близко к тем цитатам Алексиевич из введения книги «У войны не женское лицо» 1985 года, которые мы использовали в экспозиции: «Всё, что мы знаем о женщине, лучше всего вмещается в слово “милосердие”. Есть и другие слова — сестра, жена, друг, и самое высокое — мать. Но разве не присутствует в их содержании и милосердие как суть, как назначение, как конечный смысл? Женщина даёт жизнь, женщина оберегает жизнь, женщина и жизнь — синонимы». И как раз парадокс нашей беларусской ситуации в том, что, как писал маршал Советского Союза А. И. Ерёменко, «Едва ли найдётся хоть одна военная специальность, с которой не справились бы наши отважные женщины так же хорошо, как их братья, мужья, отцы.. Были среди девушек и комсорги танкового батальона, и механики-водители тяжёлых танков, а в пехоте — командиры пулемётной роты, автоматчики, хотя в языке нашем у слов “танкист”, “пехотинец”, “автоматчик” нет женского рода, потому что эту работу ещё никогда не делала женщина…» Светлана Алексиевич, как и наши сегодняшние депутаты, видит в женщине прежде всего «самое высокое — мать». И подобный стиль коммуникации, к сожалению, не располагает к тому, чтобы видеть и услышать тех женщин (других), которые не вписываются в определённых вопросах в то, что по Алексиевич является «сутью» или «правдой». Ведь единая «правда жизни» игнорирует множественность правд и позиций отдельно взятых, разных женщин.

Лилия Волина: Да, с наличием свободного выбора женщин у нас всё ещё проблемы. И мы часто слышим: «Вы что, хотите чтобы все женщины пошли в шахты?» Нет, мы хотим, чтобы был свободный выбор у женщин, и та, которая захочет работать в шахте, та и пойдёт, а та, которая не захочет, — не пойдёт. Право — это не обязанность, это выбор.

Галина Ярманова: Да, тут ещё вопрос о том, насколько можно считать достижением, если уберут этот список профессий. Если мы смотрим на страну, где есть феминизация бедности и большинство людей, которые живут в нищете, — это женщины. Что им даст этот список?

Лилия Волина: Когда я смотрю на наш список профессий, в котором есть ряд профессий на фабриках и предприятиях или касающихся сельского хозяйства, то я думаю о наших регионах и маленьких городках, где есть эти сферы деятельности, и если открыть женщинам доступ туда, то для них это может быть существенным изменением в доступе к ресурсам и новым возможностям — и экономическим, и профессиональным.

Галина Ярманова: Тут вопрос серьёзнее, на мой взгляд. Вот, допустим, этот список уберут. Будет ли это означать что женщины реально получат доступ к этим работам, если сами эти структуры привыкли нанимать мужчин? Например, в Украине государство не делает неких дополнительных усилий для того, чтобы заставить некоторые структуры нанимать женщин. И проблема для меня не в том, хороший это список или плохой, а в том, что когда основные феминистские усилия направлены на то, чтобы убрать этот список и больше ничего, то это какие-то ложное достижение. И если государство идёт на отмену, то все говорят, какое у нас прогрессивное государство!

Ирина Соломатина: В Беларуси есть самая массовая женская общественная организация «Беларусский союз женщин», которая выступает против отмены списка запрещённых профессий.

Ольга Бурко: Я бы предложила в любом анализе ситуации учитывать психологическую составляющую, то есть хочу сделать акцент на том, что есть определённые «сценарии». Например, некоторые учёные считают, что примерно до 2–4 лет формируется основа или база психики человека, которая определяет последующие выборы, которые мы делаем, иногда и бессознательно. То, в какой именно семье происходит формирование, какие модели коммуникации функционируют там, какое околосемейное окружение, пережитые травмы и т. д. — всё это приводит к определённому сценарию нашей жизни. Воспринимаем ли мы себя как достойную счастья или нет; других как врагов или как людей с разнообразными взглядами; воспринимаем ли мир как множественность возможностей или страшное место — всё это присутствует в сценариях. И здесь очень важна такая терапевтическая работа, возможно, и со специалистом_кой, ведь заменить негативный сценарий на позитивный вполне возможно, в том числе добравшись и до глубинной структуры, то есть, например, «внутреннего я», формирующего нашу жизнь.

В данном случае учёт психологической составляющей позволяет индивидуализировать проблему и тем самым применить более качественный подход к её решению. Кроме работы с нашими посттравмами нужно уделять больше внимания анализу наших взаимоотношений с родителями, и снова тут вопрос, откуда берутся и как создаются или поддерживаются сценарии и травмы, какие стратегии формирования позитивного отношения к себе нам самим доступны и как остаться открытой миру и так далее.

Ирина Соломатина: В связи с упомянутыми психологическими моментами могу подтвердить, что они точно дают о себе знать. Когда я отправила описание нашей выставки в оргкомитет Месяца фатаграфіі ў Мінску, а потом обнаружила у них на сайте переработанный анонс, в котором был оборот «барацьбе за незалежнасць прысвечаная выстава», то мне пришлось несколько дней вести переписку. Пришлось настаивать и убеждать оргкомитет в том, что в моём описании и близко не было не только оборота «барацьба за незалежнасць», который необходимо убрать, у меня там было в целом о другом! Там было: выставка посвящена «даследаванню суіснавання гістарычных калектыўных наратываў і асабістых, больш схаваных наратываў жанчын-актывістак». И тут точно есть что-то, требующее психотерапевтического анализа…

Ольга Шпарага: Вопрос к Гале о критике войны, какой она может быть ещё? О некоторых направлениях критики мы говорили: это критика разных форм насилия, критика институтов, которые вовлечены в эти процессы, например церкви, в милитаристский дискурс, в его поддержание. А какие ещё есть направления критики? Я думаю, как с этой темой можно работать и в Беларуси в том числе. У нас дискурс войны тоже используют, и у меня вопрос, как мы на это должны отвечать. Возможно, разные направления критики милитаризма и войны могут нам помочь найти ответы. И второй вопрос связан с выставкой, поскольку было интервью с Андреем Ленкевичем, где он сказал: «…выставка с цитатами Светланы Алексиевич, с фотографиями женщин на войне, рассказывающая не столько о гендере, сколько о моменте, который происходит в обществе, на примере украинских событий. Женщина только во время войны, как бы абсурдно это ни звучало, может легитимизовать своё положение, равное с мужчинами, только работая военным. Надежда Савченко не работала снайпером, этого не было написано в её трудовой книжке, это мужская работа. Женщина не может быть в этой профессии. Выставка об этом. Мы к этому ещё придём...»

И когда я это прочитала, то стала думать, как можно корректно ответить на такое высказывание. И как бы ты, Галя, определила войну? И раз уж Андрей Ленкевич это сказал, то у меня вопрос ко всем: что можно в такой ситуации делать? Ведь мы выступаем с критикой милитаризма, и тут на массовом портале организатор проекта «Месяц фотографии» говорит такие вещи, которые совершенно дискредитируют идею этой выставки, задают неверное понимание её и, возможно, всего месяца фотографии. Что нам с этим делать?

Галина Ярманова: Если мы говорим про критику милитаризма в Украине, то она неразрывно связана с критикой национализма, так как это взаимосвязано очень сильно. В том числе это связано с тем, насколько государство становится неолиберальным, оно и так было таким, но сейчас это проявляется ещё сильнее. Сейчас государство говорит: дайте нам налоги, у нас серьёзная война. Оно отправляет солдат, у которых нет элементарного обмундирования, и женщины, жёны и сестры собирают деньги и всё пересылают в зоны военных действий. А государство отвечает: нам очень тяжело, мы пострадали, и Россия во всём виновата. И в этот момент, в ситуации войны, экономического кризиса, усиления бедности населения в целом, государство снимает с себя какие-то обязательства и позволяет очень консервативным группам принимать на себя свои функции. Таким образом, критика войны неразрывно связана и с критикой неолиберализма. Кроме того, у нас есть форма социального расизма — это когда говорят про людей, которые приезжают из Донбасса (перемещённые лица), что они «отдельный тип» — ленивые алкоголики. И теперь все в Киеве знают, как выглядят донецкие номера на машинах или луганские номера. Ещё пару лет назад об этом никто не знал. Сегодня людям из Луганска и Донецка сложно снять квартиру, и они вынуждены платить больше или кого-то просить, чтобы им сняли квартиру. И даже те из них, у кого есть машины, и они пытаются устроиться таксистами, много чего такого неприятного слышат на свой счёт. И мне кажется, что критика таких феноменов должна существовать.

Кроме того, критика ультраправых, насилие со стороны которых очень возросло и нацелено как раз на небелых, на рома, на цветных студентов, которые в Украине учатся. И такой тип насилия не расследуется, не критикуется и остаётся безнаказанным.

Милитаризм обнажает какие-то проблемы в обществе, но так же и структурирует и производит эти проблемы. И в этом контексте, когда мы говорим об эмансипации женщин, ситуация в Украине как раз и показывает, что мы не можем больше говорить абстрактно про женщин, потому что как раз наше государство (и милитаризм и национализм) нам говорит, что такое женщина, какая она должна быть, а кто такой мужчина-защитник. Вот эта идея о том, что есть такие женщины, а есть такие мужчины,  к ней нужно быть критичными. То есть не нужно обобщать, и это то, что происходит и с выставкой, когда особо не вникают, ведь легче обобщить, и получается ровно противоположное. И в этом и есть сложность: как доносить, чтобы определённый месседж был и оставался. И мне кажется, что тем группам, о которых я рассказывала, это удаётся, то есть это возможно, критика может работать.

Ирина Соломатина: На мой взгляд, феминисткам периодически нужно с кем то консолидироваться. И когда шла подготовка к Месяцу фотографии и Андрей мне предложил поучаствовать, то это показалось интересным, особенно учитывая то, что у нас были ресурсы на это и тема была как раз к 100-летию революции 1917 года (в качестве концептуальной точки отсчёта МФ в 2017 году была выбрана тема коллективизации и производное от этого слова – «collectivus»). Вот и решились на эксперимент с участием в МФ, всё же это международный проект, который привлекает зрителей. Конечно, можно делать и свои, отдельные проекты, что мы и делаем регулярно. Но на этот раз мы решили поддержать МФ. И когда присоединяешься к кому-то, то всегда есть угроза, что могут возникнуть сложности или недопонимание, и никогда нельзя заранее знать, как всё может обернуться. Причём я уже упоминала о том, что даже на уровне размещения текста анонса на сайт МФ возникли сложности, которые удалось разрешить только с задействованием самого Андрея, то есть, пока он лично не вмешался, размещённый анонс никто не правил. Более того, Андрей Ленкевич мне говорил о том, что все решения по МФ принимает команда, которая работает в рамках этого проекта, но за два месяца подготовки и реализации выставки мне так и не удалось с этой командой познакомиться. И даже на открытии МФ приветствовал зрителей и послов один Ленкевич, остальные фамилии тех, кто были в команде и помогали, были им быстро произнесены, но я их даже не запомнила. И да, возможно, того общения, которое у нас состоялось с Андреем в процессе организации нашей выставки, которая шла на двух площадках: в «ЦЭХе» и тут, в пространстве «СТАЛОЎКА XYZ», — было недостаточно, чтобы он глубже погрузился в идею нашей выставки, особенно учитывая тот факт, что он занимался всеми остальными выставками вместе взятыми. И раз он именно так высказался в интервью, то я могу предположить, что так он тему и понял и ему кажется, что понял он её вполне себе правильно.

По поводу вопроса, что с этим можно делать. На мой взгляд, следует продолжать обсуждать эту тему и принять то, что вот прямо так сразу договориться по поводу неких значимых и принципиальных для тебя вещей, но менее понятных и значимых (приоритетных) для других в команде проекта просто невозможно. И отвечать на это нужно своими текстами и интервью, проводить круглые столы, чтобы в истории оставалось то, что можно противопоставить утверждениям Андрея. Всё же выставку «Женский эмансипационный проект: между утопией и реальностью (к 100-летию революции 1917 года)» сделал не он, другой вопрос, почему наши медиа не берут интервью в том числе и у кураторок, предпочитая только главного организатора МФ. Кстати, я знаю что для украинских феминисток это тоже такой сложный выбор, с кем, когда и где, в каких именно мероприятиях (проектах) можно консолидироваться.

Foto Ольга Борушко-Шиманович

Гендерный маршрут