Нарративы маскулинности в современной России

Исследования маскулинности возникли в конце 1960-х – начале 1970-х гг. в качестве самостоятельного предмета благодаря развитию гендерной теории, нарушившей монополию биолого-эссенциалистской парадигмы пола и сексуальности, с одной стороны, и появлению политики идентичности, с другой. Эта политика основывалась на представлении о том, что люди не должны рассматриваться универсально как во всем подобные друг другу, поскольку такой взгляд на человека скрывает различные социальные механизмы формирования и поддержания неравенства, возникающего на самых разных основаниях.

На передний план было выдвинуто рассмотрение маскулинности и фемининности в качестве не монолитных, а множественных категорий. Содержание этих категорий складывается в ходе привнесения взаимодействующими субъектами различных смыслов в реализуемые ими практики, т.е. действия, основанные на представлениях. Этот процесс наделения действий специфическим смыслом в процессе взаимодействия (общения) называется наррацией (повествованием).

Нарративы, задающие смыслы поведенческих практик мужчин, в современной России похожи на «кентавра», поскольку в них соединяются противоречивые смысловые компоненты, которые существуют параллельно и проявляются ситуативно. Однако в их основе чаще всего находятся базовые элементы маскулинной идеологии, выделенные Дж. Плеком: сила, гиперсексуальность и гомофобия или гомонегативность. Сравнить это можно с основой «коктейля», в котором присутствуют обязательные компоненты, по-разному сочетающиеся, располагающиеся на разных уровнях и дополняемые различными вспомогательными элементами.

Для разных ситуаций одинаковые компоненты соединяются по-разному, и это не позволяет однозначно выделить нормативную модель «правильной» маскулинности. Таким образом, то, что сегодня происходит с российской маскулинностью, может быть охарактеризовано понятием диссенсуса Ж. Рансьера. Люди пользуются неким универсальным термином (маскулинность), который при этом не имеет однозначного универсального определения. И мы уже никогда не cможем прийти к некоему общему нормативному пониманию маскулинности, достичь консенсуса в смешивании компонентов, из которых она складывается. Фактически такое положение дел приводит к постоянной конфронтации с любым претендующим на господство способом осмысления маскулинности.

Нарративы российской маскулинности и символическое потребление

Нарративы российской маскулинности в большей мере начинают определяться символическим потреблением, которое выводит на передний план внешность и тело в качестве универсального товара, подлежащего потреблению и обмену на любые социальные блага. Акцент на различиях в характере потребления приводит к размыванию привычных критериев социальной иерархии и символическому нивелированию гендерных статусов в рамках потребительской идеологии.

Превращение тела и гендерных характеристик личности в товар, обращающийся в системе межличностных отношений, задает направление изменения нормативной маскулинности в сторону большей интеграции с традиционно фемининными чертами. В первую очередь, это изменение касается практик ухода за внешностью, которые в маскулинном контексте наделяются прагматическим смыслом («не для красоты, а для комфорта»), тогда как фемининные практики ухода за внешностью осмысливаются именно в значении красоты.

На первое место, например, выходит количество и назначение средств, которыми должен пользоваться «настоящий» мужчина. Это должен быть минимальный набор, выполняющий строго функциональное значение повышения качества и удобства жизни, а также выступающий индикаторами определенного качества жизни. Речь при этом не идет об улучшении собственной внешности как самоцели, поскольку это делает мужчину похожим на объект сексуального желания.

Складывается новый тип - товарной (потребительской) – маскулинности, который бросает вызов устоявшемуся представлению о жесткой связанности гендерных качеств и сексуальных предпочтений. И это приводит к изменению содержания маскулинности, не затрагивающего, однако, ее гетеронормативного характера.

Базовые компоненты современной российской маскулинности

Ключевым элементом структуры гендерного нарратива выступают ожидания относительно поведения, образа мысли, переживаний, стиля общения, которые приписываются мужчинам и женщинам в определенной культуре в определенное время. Гендерные ожидания можно рассматривать как некий символический запрос, побуждающий взаимодействующих партнеров создавать гендер в его конкретных выражениях.

В качестве одного из примеров представленных в современной России нарративов маскулинности можно привести анализ феномена привлекательности для женщин гомосексуальной маскулинности. Этот пример возник из анализа случая длящейся более 5 лет дружбы замужней 26-летней женщины со своим однокурсником, чьи гомосексуальные предпочтения раскрылись лишь спустя полтора года после установления с ним дружеских отношений. Фокус исследования был направлен на автобиографическую реконструкцию истории такой дружбы. Автобиографическая реконструкция была дополнена выявлением гендерных ожиданий девушки (ее мужского идеала) с помощью опросника вариантов развития мужской идентичности (Н.К. Радина, А.А. Никитина).

Анализ случая привлекательности гея для гетеросексуальной девушки дал нам возможность обнаружить смысловые интерпретации, посредством которых в условиях незнания сексуальных предпочтений друга возник нарратив о его гетеросексуальной маскулинности. Базовыми компонентами этой маскулинности выступили: 1) физическая привлекательность, 2) стиль общения, 3) ощущение сходства взглядов и взаимодополнительности потребностей, 4) возникающая у девушки в общении с другом самооценка и чувство поддержки.

Основу нарратива составили гендерные ожидания девушки о том, что настоящий мужчина: ухоженный, следящий за своим стилем одежды, опрятный, уделяющий внимание целенаправленному созданию привлекательного внешнего облика, физически сильный и не скрывающий своей сексуальности, способный проявлять власть и контроль (что важно именно для восприятия сексуальности, предполагающей дисбаланс власти и контроля), социально успешный (что, должно выражаться в общественном признании, финансовой успешности и социальном самоутверждении). При этом мужчина не должен стремиться к доминатному положению над женщинами за пределами сексуальных отношений, не должен быть склонным к дискриминации по гендерному признаку, особенно – к гендерному разделению труда в приватной сфере. Он не должен проявлять компетентность во всех вопросах, но должен уметь признавать свои ошибки и стараться решать жизненные проблемы путем применения собственных усилий, уметь проявлять свои эмоции и делиться переживаниями с близкими людьми.

Главным информантка считает то, что мужчина должен давать ей возможность самораскрытия и удовлетворения ее потребностей, обеспечивая в то же время исполнение традиционных функций защиты и обеспечения, но обеспечения не в отношениях зависимости, а паритетного вклада.

Триггером развития дружеских отношений с геем у информантки стал его внешний облик. Внимание парня к собственной внешности объяснялось информанткой как проявление его высокой оценки собственной мужественности, как стремление выглядеть «мужчиной» в глазах окружающих, уважение себя и других. Важным качеством стала эмоциональная открытость парня с ней как близкой подругой, что интерпретировалось ею как бОльшая близость, как исключительность отношений, поскольку с другими женщинами он позволял себе быть высокомерным, надменным и грубым.

Наибольшее внимание привлекла контрастность образа: 1) внешних признаков нормативной маскулинности («стереотипный жгучий брюнет из женских романов»), сочетающихся с традиционно женственными характеристиками (манерность, жеманность, надменность, изящество походки); 2) разность отношения к женщинам в зависимости от степени социальной близости, 3) контрастность проявлений эмоциональности (от экспрессивности до бесстрастности). При этом реально проявляемое сексуальное поведение (полное отсутствие сексуальных контактов с женщинами, хотя он имел репутацию Дон Жуана) вызывало лишь удивление. Но эта особенность трактовалась как то, что женственность, включающая сексуальность, рассматривается им в тесном сочетании с личностью конкретных женщин, что не является обязательным компонентом маскулинности традиционного типа.

Таким образом, гендерные ожидания позволили информантке использовать стратегию включения «чужих», ненормативных гендерных признаков в конструкт гетеронормативной маскулинности (через категориальное расширение). Такой нарратив маскулинности сводит ключевой компонент гетеронормативности – гомонегативность - к узкой области сексуальных предпочтений, позволяя расширять гетеронормативную маскулинность за счет включения в ее содержание нетипичные для традционной маскулинности гендерные характеристики, которые раньше ассоциировались исключительно с гомосексуальностью.

Мода на «фаллических девушек»

Сходный механизм – категориальное расширение – обнаруживается и другими методами. Так, в социальных сетях и досках объявлений, ориентированных на поиск сексуальных партнеров, получает распространение запрос на контакты с т.н. «фаллической девушкой» (обозначаемой через термины she-male, lady-boy, T-girl).

«Фаллическая девушка» представляет собой особого субъекта режима гедонистической гетеросексуальности, который возникает как на основе технологий редактирования визуальных образов (Photoshop), так и на основе операций по изменению пола (когда мужчина совершает операцию по трансформации своего тела в женское, оставляя при этом мужские гениталии). Внешне этот субъект является девушкой, но обладает мужскими гениталиями и может выполнять традиционно мужскую половую функцию - сексуальное проникновение.

Девушка с фаллосом в чем-то равна мужчине (и по роду занятий, и в праве на удовольствие, и в неограниченных возможностях гедонистического использования сексуальности). Однако в силу сохранения и утрированности фемининности внешнего облика за счет вторичных половых признаков она не является гомосексуальным объектом сексуального желания нормативного мужчины, сохраняющего все основные признаки гегемонной маскулинности (власти, силы, эмоциональной невыразительности, соревновательности, гомонегативизма и безличностности секса).

Нормативная маскулинность и «гомосексуальные» характеристики

Еще одним способом выявления нарративов маскулинности послужили данные опроса 120 юношей 17-22 лет – студентов вуза, обучающихся по гуманитарным направлениям подготовки. Опрос был нацелен на выявление особенностей процесса конструирования понятия о маскулинности. Процедура опроса предполагала определение роли представлений о гомосексуальности в интерпретации гетеросексуальной маскулинности. В выборку были включены респонденты, которые не имеют среди своих знакомых гомосексуальных мужчин. При этом гетеросексуальный полюс они должны были оценивать, исходя из своих представлений о реальных мужчинах, входящих в круг их ближайшего общения (друзья, родственники, однокурсники, знакомые). Подобный приём позволил сосредоточить внимание именно на механизме смыслового конструирования различий. В этом исследовании было обнаружено, что любые попытки четкого разграничения ставят под сомнение саму возможность существования некоего обобщенного понятия о гетеросексуальной или гомосексуальной маскулинности.

На первый взгляд, в представлениях респондентов гетеро- и гомосексуальная маскулинности четко разделились по привычным полюсам гендерных признаков. К однозначно «не-гомосексуальным» характеристикам были отнесены: физическая сила, лидерство, напористость, независимость, доминантность, равнодушие и эмоциональная холодность (при необходимости), грубость, самодостаточность, готовность к риску, энергичность, стремление настоять на своем, целеустремленность, «джентельменство» (благородство, великодушие) в отношениях с женщинами. Эти характеристики практически совпадают с содержанием «гегемонной маскулинности». К однозначно «гомосексуальным» отнесены: мягкость, чувственность, обаятельность, сострадательность, готовность облегчить страдания других, сочувствие, чуткость, доверчивость, выраженная дружелюбность, уступчивость, застенчивость, любовь к искусству, стыдливость, изнеженность, выраженная эротичность или изысканность внешнего облика, кокетство, наличие «причуд».

Однако при оценке респондентами маскулинности реальных людей из ближнего круга общения обнаружилось, что важным качеством мужчины выступает умение собирать в поведении «правильный» набор демонстрируемых во взаимодействии личностных и поведенческих признаков с учетом контекста и обстоятельств. В этот набор входят как ключевые, обязательные характеристики, находящиеся на полюсе нормативной маскулинности, так и вспомогательные, факультативные признаки, располагающиеся на «гомосексуальном» полюсе.

Для оценки нормативности маскулинности важным оказалось умение мужчины соблюсти баланс между однозначно гетеросексуальными, «подозрительными» и нейтральными характеристиками, соблюсти «рецептуру» коктейля и не допустить смешения разных «слоев». То, насколько сильно различаются психологические проявления гомо- и гетеросексуальности, при оценке реальных людей стало не таким уж принципиальным. Куда важнее оказалось определение границ допустимого сочетания признаков и контекста, в котором эти сочетания будут свидетельствовать о гетеросексуальности. Четкой и объективной границы для определения нормативной маскулинности по критерию сексуальности в нарративах не обнаружилось.

Оказалось, гиперболизация характерологических различий между носителями правильной и неправильной маскулинности, стремление сконструировать их смысл без «примесей инаковости» или намеков на нее ведет только к большей уязвимости создаваемого конструкта «чистой» гетеросексуальной маскулинности, соответствовать которому в реальной жизни оказывается очень и очень сложно, если вообще возможно. И это, в свою очередь, провоцирует развитие гомосексуальной паники, маниакальной подозрительности, которая ведет к ощущению того, что все кругом одни гомосексуалы (явные или скрытые), а гетеросексуальность вдруг оказывается «вымирающим» или «утраченным» типом. Другими словами, чем больше мы хотим определить, кто такие гомосексуальные мужчины, тем меньше становится гетеросексуальных мужчин.

Маскулинность в современном обществе всегда оказывается специфической интерпретацией некоторого множества действий и практик. Главным здесь оказывается не то, что и как демонстрируется в поведении, а то, что и как воспринимается в гендерном дисплее партнера по общению, как интерпретируется.

Современная маскулинность – это смысловые интерпретации поведенческих практик, которые существуют в контексте конкурирующих нарративов, основанных на разных по содержанию гендерных ожиданиях. Однако трансформация общества индустриального типа в пост-индустриальное общество символического потребления создала предпосылки для осуществления новой гендерной революции, т.е. радикального изменения гендерного порядка, формирующего новый тип личности мужчины, новую модель гетеронормативной маскулинности, в которой происходит размывание гендерной дихотомии в личностном и поведенческом аспекте, но сохраняется гомонегативность и различие по сексуальным предпочтениям.

Текст подготовлен совместно с сайтом «Новая Европа» в рамках серии публикаций участниц секции «Гендэрныя "правілы": дыскурсы, палітыкі, практыкі» ІV Международного конгресса исследователей Беларуси.

Дмитрий Воронцов

Кандидат психологических наук, доцент кафедры социальной психологии Академии психологии и педагогики Южного федерального университета (г. Ростов-на-Дону, Россия). Автор монографии «Гендерная психология общения» (Ростов-на-Дону: Изд-во Южного федерального университета, 2008. 208 с.)

Сфера научных интересов: ЛГБТК-исследования, социальная психология сексуальности, гендерные исследования межличностного общения.

Дмитрий Воронцов, Гендерный марштур