Как возможны феминизм и гендерная теория в Центральной и Восточной Европе?

Феминизм и гендерная теория в Центральной и Восточной Европе и на постсоветском пространстве в частности, за последние 20 лет обрели свое второе рождение. Связано это, прежде всего, с причинами политическими: падением Берлинской стены и распадом СССР, которые привели к необходимости трансформаций как в сфере власти, так и в сфере знания.

Если возникновение «новой волны» феминизма как социального, политического и культурного проекта было связано с новыми экономическими, социальными и прочими условиями, в которых оказались женщины в начале 1990-х, то гендерные исследования были призваны обеспечить осмысление и теоретизацию этих условий.

Главным формальным отличием гендерных исследований этой «новой волны» стала их прямая и открытая корреляция с западными гендерными исследованиями, которая ранее была возможна разве что в косвенной форме.

Тому, с какими трудностями и противоречиями столкнулись феминистки и прежде всего гендерные исследователи на этом новом этапе, был посвящен третий номер журнала «Топос» за 2010 год, презентация которого состоялась в апреле в галерее «Ў» в Минске.

Номер журнала, о котором пойдет речь, был посвящен 100-летию Симоны де Бовуар, которое пришлось на 2008 г., а в 2009 г. было отмечено международной конференцией в Вильнюсе, в организации которой принял участие в том числе беларусский Европейский гуманитарный университет. В том числе благодаря этому обстоятельству под обложкой гендерного «Топоса» удалось собрать авторов не только из Беларуси и Литвы, но и из Украины, Венгрии, Франции и США. Такая палитра и позволила сравнить, какими путями развиваются феминизм и гендерная теория на постсоветском пространстве и за его пределами.

 

Выступление Альмиры Усмановой на презентации журнала "Топос"

От критики индивидуализма к новым формам активизма?

Самым значительным по объему материалом номера является текст доктора философских наук, профессора Харьковского национального университета и директора Харьковского центра гендерных исследований Ирины Жеребкиной. И именно решающие идеи и положения этого текста вступают в противоречие с идеями гендерных теоретиков прежде всего из Венгрии, Франции и США.

Свои теоретические размышления Ирина Жеребкина предваряет замечаниями о становлении феминизма в СССР и после его распада, на основании которых приходит к выводу, что феминизм на постсоветском пространстве не может развиваться с опорой на западную феминистскую теорию. Связано это с тем, что «современный гендерный мейнстрим» постсоветской академии и постсоветского гендерного движения потерял всякий потенциал по преобразованию патриархатного общества или потенциал женской солидаризации. Причину этого Ирина Жеребкина видит в приверженности представителей второй, постсоветской волны феминизма западному феминизму, который имеет в качестве своего фундамента онтологию индивидуализма.

В качестве альтернативы онтологии индивидуализма исследовательница предлагает онтологию множеств, то есть, как можно понять из текста, онтологию разного рода коллективных, причем не только теоретических, но и практических проектов. Если для постсоветского феминизма характерна конкуренция за поддержку со стороны государства либо независимых фондов, то для феминизма множеств – солидаризация активистов, делающих ставку на протест против авторитарных политических режимов и капиталистических отношений в экономике, этих важнейших столпов патриархатных обществ. Для этого протеста характерна, по мнению Ирины, пассионарная страсть к утопическому и радикальному равенству, а также ставка на выбор «быть или не быть» подчиненным наличной системе власти.

В качестве прототипа этого нового типа активизма гендерный теоретик из Харькова приводит существование советского человека в ситуации абсурда – дефицита и преследований.

Эту ситуацию невозможно было переломить, но внутри нее можно было установить новые отношения, примером чему служит совместное творчество представителей позднесоветского андеграунда. Эти отношения характеризовались особой привязанностью к вещам, прежде всего дефицитным, которая выходила за пределы практик их потребления. Другой их составляющей была избыточная пассионарная привязанность творческих людей друг к другу, которая превращала любого Другого в свое собственное другое я.

Именно такого рода коллективное сопереживание и творчество должны стать основой для политического активизма и, следовательно, для формирования нового феминизма, альтернативного индивидуалистическому западному.

Выступление Ольги Шпараги на презентации журнала "Топос"

Индивидуальный выбор и строительство институтов

Понятие индивидуальности оказывается, однако, одним из важнейших в размышлениях гендерных теоретиков из Венгрии, Франции и США. Эти исследователи, как бы в пику Ирине Жеребкиной, показывают, что выбор «быть или не быть», который важен для ее построений, не возможен без наличия индивидуального измерения. В качестве примера значимого до сего дня индивидуального выбора Женевьев Фрэсс с отсылкой к Симоне де Бовуар приводит само решение мыслить, поскольку «иметь такой же разум, как у мужчины, и хотеть пользоваться им означает не только то, что женщины способны пользоваться им и имеют на это право, но и наслаждаются этим».

Линда Фишер, критикуя материалистический феминизм, отмечает, что «любые обстоятельства подвержены центростремительной силе и образуют внутри индивида плотный клубок, который буквально обволакивает субъективность». Именно эта сила может быть истоком мышления, действия, сопротивления и критики, которые являются предметом размышлений феминисток.

Однако, как показывает Линда Фишер, эта же сила способна выбрасывать нас за пределы себя, поскольку обстоятельства всегда уже отсылают к Другим, что мы можем игнорировать или даже отвергать, как отвергаем собственное старение, переадресовывая его Другому. Но можем также принимать, совершая, вслед за Бовуар и Фишер, деконструкцию приписывания Другому собственной негативной инаковости, обогащая при этом как себя, так и смысл Другого. В этом смысле Линда Фишер едва ли согласилась бы с отнесением ее проекта к индивидуалистическому, однако при этом она не отрицает значимости понятия индивида и именно с переосмыслением его внутренней организации связывает возможность взаимодействия и общего дела.

Отсюда следует, что обращение к индивидуальному измерению и выбору названные и другие западные авторы «Топоса» не противопоставляют коллективным усилиям и институтам.

Так, Мэри Хоуксворт отмечает, что западные феминистки в рамках академии внесли значительный вклад в формирование новых парадигм и конфигураций знания, которые позволяют более всестороннее и глубоко исследовать современные общества. Однако эти достижения не отменяют критики тех социальных устоев и структур, которые способствуют сегодня, к примеру, «феминизации бедности», перерастающей в глобальный феномен.

 

Presentation of Centre for Gender Studies 2011

Феминизм между индивидуальным и коллективным, выбором и историей

На противоречие между двумя представленными подходами к пониманию и судьбе феминизма можно попробовать взглянуть из перспективы еще одной группы текстов – украинки Ольги Плахотник, литовки Аудроны Жукаускайте и беларуски Альмиры Усмановой. Эти исследовательницы с одной стороны отдают должное анализу и критике материальных, то есть в первую очередь экономических условий формирования и актуального состояния того или иного социального порядка, в том числе феминизма, с другой стороны они не отказываются от понятия индивида, субъекта либо задачи институционализации феминизма.

В частности Ольга Плахотник связывает проблемы «харьковской школы» гендерных исследований не с ее зависимостью от онтологии индивидуализма, а с установившейся иерархией внутри дисциплинарного поля, «в котором нестоличный гендерный центр, производящий преимущественно русскоязычный “интеллектуальный продукт”, автоматически приговорен к неполноценности. Особенно это актуально в контексте нарастающей в Украине неоконсервативной политики, когда дискурсы “возврата к традиционным ценностям” и “борьбы с демографическим кризисом” становятся (могут стать) непреодолимым барьером на пути развития как творческой философской мысли, так и новых демократических социальных практик».

Похожую оценку условий, в которых происходило формирование феминизма в Литве последние 20 лет, дает и А. Жукаускайте.

Она отмечает, что дискурс демократизации и попытки создать в Литве гражданское общество в начале 1990-х гг. повлекли за собой ряд непредсказуемых последствий, в частности неотрадиционализм, новую патриархальность, ксенофобию и мизогинию.

Причину этому Аудроне видит в том, что в Литве не нашлось социальной силы, «которая могла бы противостоять этим тенденциям, они не были ясно осознаны многочисленными феминистскими движениями и не нашли внятного отражения в академическом дискурсе».

Отталкиваясь от приведенных цитат, можно сделать вывод о том, что принципиальное значение для успешного становление феминизма и гендерных исследований на постсоветском пространстве имеют комплексные социальные и политические исследования, включающие в первую очередь исследования нациостроительства (в особенности на постсоветском пространстве) и демократических трансформаций. Можно также сделать вывод о целесообразности помещение гендерной теории в контекст теорий модернизации (заметим, что не всякая модернизация, как полагает И. Жеребкина, ведет к делиберативной демократии), которые позволяют более детально анализировать отношения и конфигурирование политического, экономического, социального и культурного составляющих социальной жизни, едва ли редуцируемых к логике капиталистического обмена и онтологии индивидуализма.

Относительно последнего, правда, можно задаться вопросом, не на основе ли его советской версии, в которой социальный инфантилизм удачно сочетается с патернализмом и в конечном итоге сводится к умению избегать всякой ответственности за общество, возникают все те проблемы, которые описывает Ирина Жеребкина? Не этос ли атомизированного общества, поддерживаемый сегодня авторитарными режимами, по-прежнему определяет неспособность к коллективным действиям не только феминисток, но и многих других исследователей и практиков, и не на его ли деконструкции должно быть сосредоточено критическое внимание?

Сказанное не отрицает важности исследования потенциала коллективизма советского времени, однако такие исследования не должны игнорировать его проблемных сторон, к примеру, феномена «коллективной безответственности» (по выражению Вацлава Гавела), которая возникает именно в том случае, когда есть коллектив, но нет индивидуального субъекта, который способен взять на себя ответственность за общее дело. В этой связи показательно, что Альмира Усманова отдает должное тем женщинам-марксисткам, которым через обращение к теме любви – во всем ее многообразии: от плотской до любви из чувства долга – удалось пробить брешь в объективирующем марксизме и тем самым контрабандно вернуть субъекта в лоно марксисткой философии.

Возвращаясь к проекту онтологии множеств, следует сказать, что эта онтология скорее должна включать в себя и множество форм индивидуализма, и множество форм коллективизма, не все из которых допустимы (недопустимо, к примеру, насильственное принуждение к коллективным действиям) и вследствие этого должны подвергаться критике. Сказанное относится и к судьбе феминизма и гендерных исследований на постсоветском пространстве.

Феминизм нуждается не только в активизме, но и в создании новейшей локальной истории, причем не только коллективной, но и индивидуальной, и восходящей не только к истории советского эгалитаризма, но и к индивидуальному выбору быть феминистом/феминисткой сегодня.

Такой феминизм должен быть ориентирован не столько утопией, сколько задачей критической реконструкции тех условий, в которых он невозможен (например, в ситуации подчинения задаче обслуживания авторитарной власти) и непонятен (к примеру, в силу оторванности от комплексного изучения современных обществ). Вторым же его ориентиром должно быть проектирование иных условий, в том числе институциональных, в которых возникали бы всё новые возможности и провокации для индивидуального и коллективного (само)определения, немыслимого без учета гендерного измерения.

P.S. Хотела бы поблагодарить Ирину Соломатину за ее индивидуальный выбор быть феминисткой, без которого этот текст не возник бы.

Ольга Шпарага

Интернет-журнала "Новая Эўропа"

Интернет-журнала "Новая Эўропа"