Женские и гендерные исследования историков в России 1990‒2015

Наталья Пушкарева, заведующая сектором этногендерных исследований, Президент «Российской ассоциации исследователей женской истории», доктор исторических наук, профессор

Женская и гендерная история — неотъемлемая часть рожденного около 40 лет назад нового научного направления в гуманитарном знании — женских и гендерных исследований. Несмотря на непрерывность и преемственность интеллектуального поиска (как уже подчеркивалось, женская история родилась — по крайней мере, у нас — как продолжение 200-летнего интереса к женской теме в этнологии и истории, гендерные исследования в истории все еще находятся в положении доказывающих свою самостоятельную значимость для российской науки.

В середине 1970-х годов, когда я сама увлеклась темой женщины в истории, я была едва ли не единственной решившейся доказывать ее важность для аналитических подходов гуманитаристики в целом и для тематических констелляций нашей конкретной дисциплины в своей стране. Между тем, в Западной Европе и США 1970‒1980-е годы были временем, когда число интересующихся вопросом о том, есть ли у женщин своя история, росло буквально в геометрической прогрессии. Как и я в те годы в СССР, мои коллеги — «сестры по профессии» в своих странах — тоже встречали непонимание и критику. Создательницы журнала «Gender & History», которому в нынешнем, 2015 году исполняется 25 лет, жаловались на трудности перевода нового знания на общепринятый язык историописания. Но, чувствуя свое новаторство, а также действенные перспективы направления («история женщин» была для каждой адептки, сторонницы нового направления, «историей для женщин», способом объяснения социального неравноправия и преодоления оного), зарубежные исследовательницы быстро объединились. Они сформировали круг единомышленниц, создав в своих странах лаборатории и проекты. Их исследования были частью женского движения в их странах. Целью моих европейских и американских подруг было равноправное включение женской и гендерной истории в область методологической рефлексии (я имею в виду апробацию новых приемов работы с эмпирическим полевым материалом и историческими источниками).

В России о таком нельзя было тогда и мечтать. Российская историография вплоть до начала 1990-х годов была скована предписанием рассматривать любой социальный процесс с позиций марксизма-ленинизма. А классики этой социальной теории женщин не очень жаловали.

Вероятно (как подсказывает как раз гендерная теория), причины небрежения женщинами крылись у классиков в их собственных судьбах. Бездетный Ф. Энгельс, имевший двух гражданских жен, бездетный В.И. Ленин, имевший лишь одно яркое личное увлечение, мало интересовавшийся потребностями жены К. Маркс… Ни о какой женской особости, женской аксиосфере, женском языке, общественных (групповых) интересах и формах самовыражения им всем думать и в голову не приходило. Женщины были для них не более, чем «социальным ферментом», ускорителем социального (а именно: революционного) процесса.

Ровно к тому моменту, когда приблизился коллапс СССР (а вместе с ним и теоретических оснований советской историографии), то есть к началу 1990-х гг., европейские историки пришли к выводу о необходимости координации усилий сторонников направления истории женщин сразу во многих европейских странах. На XVII-м Конгрессе исторических наук в Мадриде в 1990 году было конституировано создание «Международной федерации исследователей женской истории», одновременно началась подготовка 5-томной «Истории женщин на Западе от античности до ХХ века» под редакцией Жоржа Дюби и Мишель Перро. Пятитомник, изданный в 1990-е годы, стал глобальным синтезом исследований по теме за предшествующие 20 лет в странах Европы и в Северной Америке. Более 70 ученых разных национальностей (главным образом, это были француженки, но среди авторов было и 11 мужчин из разных стран) написали о том, какие новые темы и предметы исследований родились благодаря новому направлению в науках о прошлом.

Среди таких тем, обозначенных в книге и имевших активное продолжение после ее издания, были женский труд (как оплачиваемый, так и неоплачиваемый — в семье), история материнства и плодоизгнания, история повседневности как история быта, окрашенного переживаниями людей, история частной жизни и изменчивых понятий дружбы, любви, счастья, семейных радостей и конфликтов (а не просто история детности, брачности и родства, как это было в науке ранее), история женских прав и женского бесправия, женского движения и эволюции феминизма. Критики издания из США отметили отсутствие или малое присутствие темы истории сексуальной культуры, странное избегание таких аспектов, как взаимодействие культур, миграция, влияние колониальных отношений. Эти аспекты в то время уже активно прорабатывались в США. Русская женская история была представлена лишь в последнем, пятом томе многотомника, материалы которого охватили XX век. Написала ее француженка, советолог Франсуаза Навай: в самой России в то время еще не было именитых специалистов по теме (я сама еще только начинала разрабатывать женскую историю и написала свою первую книгу о женщинах Древней Руси).

Издание пятитомника позволило теме «женская история» преодолеть первый порог легитимности: новая проблематика оказалась замечена. Женщины обрели своё прошлое, которое (как оказалось) можно реконструировать научными методами, не увлекаясь иллюстративностью и не впадая в феминистскую заданность.

Подробное «женское пятикнижие» оказалось быстро переведено на множество европейских языков, китайский и японский. Из славянских стран первой откликнулась Польша, ведь именно в далекие 1930-е годы польская исследовательница Лючия Харевичова была инициатором постановки самой проблемы «женская история». Россия молчала (перевод издания задержался на долгих 30 лет).

Но к рубежу тысячелетий и столетий (19992000 гг.) самые жаркие дебаты вызвал вопрос о том, куда двигаться и как развиваться направлению дальше. Должно ли оно идеологически обслуживать феминизм, быть с ним связанным? Скажем, во Франции исследовательницы не разделяли мнения о том, что новая (гендерная) история должна иметь непременно «феминистское лицо». Многие из французских (и это заметно в стиле написания «Истории женщин на Западе») и особенно британских ученых полагали, что женская и гендерная история подпитывается, конечно, женским движением и феминизмом, но все же изучать социальное прошлое женщин следует в разных ракурсах, с учетом и патриархатного, и феминистского дискурсов. Они настаивали на том, что важнее иерархии классовые и социально-групповые, нежели гендерные как неантагонистические противоречия полов. Достаточно назвать для примера такого подхода имя выдающейся британской исследовательницы неомарксистских взглядов Ш. Роуботэм.

Единства в стане исследовательниц женской истории не ощущалось и потому, что не было согласия в том, принимать ли в национальное языковое и исследовательское поле гендерную концепцию? Она к тому времени триумфально закрепилась во многих гуманитарных науках, прежде всего в психологии и социологии.

Однако как раз члены «Международной федерации исследователей женской истории» (создана в 1990 г. на 17-м МКИН) были против замены в названии организации истории женской историей гендерной; они не соглашались считать написание женской истории пройденным этапом развития историографии.

Доказывая самостоятельную значимость истории женщин, одни из них критиковали абстрактный характер гендерных исследований в науках о прошлом, говоря о необходимости собирать скрупулезно все факты даже без попыток дать им оценку (как это типично для неопозитивизма). Другие же противницы переименования действовали и прокламировали свое несогласие c позиций прямо противоположных. Название «гендерная история» — утверждали эти вторые, — это попытка мимикрии под академическую респектабельность, эвфемизации женского дела и женской темы. В конечном счете, такой подход — предупреждали они — может привести к забвению мужского доминирования и поставленной феминизмом задачи везде искать не взаимодополнительность полов, а властные отношения между полами и иерархии.

Исследовательницы прошлого продолжали спорить и о том, следует ли понимать под гендерной историей прежде всего социальную историю отношений полов, историю гендерных асимметрий, диспропорций и дискриминаций? (против чего и следует бороться современному женскому движению). Или же стоит считать гендерную историю частью истории культурной, истории ментальностей (вдохновленной linguistic turn), пытаться реконструировать не только и не столько прошлое (можем ли мы вообще до него докопаться?), но лишь его отражения в источниках? Может быть, обновленной задачей гендерной истории стоит считать реконструкцию истории меняющихся представлений о женском, мужском, женственности и мужественности, историю трансформаций культурного знания о половых различиях? И не слишком стремиться что-то разрушить до основанья, наоборот, ставить задачу искать основания для взаимопонимания, взаимодействия, соработничества, a не противостояния и разрушения…

При этом объединяющим между сторонниками двух пониманий гендерной истории в Европе и США стал конструктивистский, антиэссенцалистский дискурс («женщинами не рождаются», ими становятсякак становятся и мужчинами), интерес к формам противостояния индивидов навязываемым социальным стандартам, к кризисам идентичностей в переломные годы и эпохи. Оба направления развития женской и гендерной истории активно ставили вопрос о необходимости пересмотра исторических событий и феноменов с точки зрения влияния на них фактора пола (как самих участников событий, так и авторов текстов). Новая социальная реальность, стремительная глобализация выдвинули на первый план на рубеже тысячелетий (или в начале нулевых) вопросы пересечений отношений власти и гендера с такими составляющими, как класс, этнос или раса.

Еще одним объединяющим моментом и для сторонниц рассмотрения гендерной истории как социальной истории подавления одного пола другим, и для сторонниц усиленных исследований в области социальной психологии пола и истории ментальностей было желание пересмотреть исторические события и феномены с точки зрения пола (был ли у женщин свой Ренессанс; принесла ли Великая Французская революция освобождение и женщинам, и т.п.). Такого рода исследования примиряли тех, кто считал историю — наукой руководства к действию (феминисток), и тех, кто видел в науке о прошлом основания для размышлений о мире и самих себе, обучение умению слушать и выслушивать (понимая!) другую сторону. Историческая инфлексия (уклон) меняла облик самой культурной истории, позволяя представить общественные изменения как бесконечную интерсекциональность — пересечение и взаимовлияние мнений, борьбу представлений. На примере изучения истории воспроизводства гендерных противоречий и асимметрий в прошлом (казалось бы, неизбывных) политологам яснее становились сложности на пути развития современных демократий.

К началу 2000-х гг. интерес исследовательниц сместился от «истории частной жизни», малоописанной когда-то и считавшейся второстепенной по значимости (ставшей новым, модным объектом изучения в 1970-1980-е годы), к анализу соотношений между публичным и частным в женской и гендерной истории, к анализу истории приобщения женщин к публичному, освоению женщинами сферы администрирования, внешней политики, дипломатии, науки и неженских профессий, реорганизации властных отношений между полами в XX в. перед лицом стремительных перемен в тоталитарных странах (сталинская Россия, гитлеровская Германия, маоистский Китай). Ранее не использовавшееся в европейской литературе и пришедшее из американской историографии понятие agency как способность выступать активно действующими субъектами неожиданно заняло значительное место в исследованиях женской истории. Размышления над историей и последствиями маскулинизации женщин с начала Нового времени и Ренессанса до наших дней нашли отражение в коллективный трехтомник по истории вирильности.

И сторонницы прагматического использования истории для обоснования феминистских установок, и культурантропологи, разделяющие отдельные идеи и призывы гендерной концепции, в последние 15 лет изменилось отношение к биографической истории. Исследование индивидуальных жизненных стратегий — самый предпочтительный ныне путь понимания социальных реалий настоящего и прошлого. Автобиографии, автогинографии, эго-документы полностью реабилитированы: ранее им придавалось куда меньшее значение. Иной уровень доверия к личному архиву историка поставил в европейской и американской науке во главу угла изучение антропологической составляющей в любом безликом социальном процессе, заставил везде слушать и слышать отдельные голоса, подчас не сливающиеся в общий хор.

Вместе с интересом к интимному реабилитирована история сексуальной жизни мужчин и женщин, которую долго не пускали в куррикулюм (программные курсы) западных гуманитарных университетов. С 2009 г. в свободном доступе в Сети находится электронный междисциплинарный журнал «Гендер, сексуальность и общество» (выходит раз в полгода), в статьях которого анализируется позиция церкви в отношении сексуальной жизни верующих мужчин и женщин, тема свободы индивидов и принудительной гетеросекусальности, история сексологии как науки. Даже война стала рассматриваться под углом зрения истории сексуальности (это тема верности жен мобилизованных солдат, тема проституции в военные времена, проблема изнасилований воюющими армиями).

На рубеже веков и тысячелетий объединительным моментом для сторонниц направления женской и гендерной истории стало желание сопоставить женские практики разных континентов, регионов и стран — задача, ранее решавшаяся лишь этнографами. Как влияет на отношения полов культурный трансфер и глобализация, какие последствия имеет для мужчин и женщин влияние политик, идеологий и конфессий — вот темы, которые оказались на острие дебатов в конце нулевых и в десятые годы XXI века. Огромными проблемами в 2010-е годы стали миграция, гендерная политика в области миграции, различия путей и скорости натурализации мужчин и женщин. В решении их оказалось так много сложностей, что стало уже не до размежеваний активисток (феминисток) и интеллектуалок, видящих в истории женщин и женственности прежде всего историю идей.

Описанная выше картина характеризует успехи и поражения женской и гендерной истории за последние 25 лет ее развития в Европе и Америке. Эта тема была поставлена во главу угла большого «круглого стола» на XXII конгрессе исторических наук в августе 2015, который состоялся в Цзиньяне (в Китае). Круглый стол подвел итоги развития Международной Федерации исследовательниц женской истории и выявил присутствие двух типов научного говорения, двух дискурсов в отношении предмета и задач женской и гендерной истории (о которых я только что сказала выше).

На фоне двух описанных дискурсов женской истории в зарубежной науке (связанного с феминизмом, его прошлым и настоящим, социальной историей и связанного с лингво-культурологическим поворотом и изучением прошлого как истории переживаний и рефлексий) интересно определить место российских историков и их достижений в области изучения гендерных порядков и асимметрий в прошлом и настоящем, равно как трансформаций гендерного подхода в политическом и академическом мейнстриме нашей страны.

Российская женская история родилась как направление в те же 1980-е годы и пережила в 1990-е период огромного интереса к ней, публикаторского бума. В те самые «гендерные 90-е», которые в истории российской политики сейчас склонны именовать «лихими 90-ми», эта проблематика поддерживалась западными конкурсами и грантами и привлекла массу молодых интеллектуальных сил. Сейчас этот публикаторский бум уже в прошлом. И сегодня вопрос о признании женской истории и женской темы образуется не только и не столько «враждебным окружением» традиционной, андроцентричной науки, сколько равнодушием к ней и утверждением, что ее время уже прошло вместе с периодом западных грантов на ее развитие. Среди скептиков немало и тех, кто упрекает российских специалистов в области женской истории в том, что они сами за четверть века так и не смогли прийти к согласию в том, что составляет содержание их работы, определить то «послание», тот «мессэдж», которые составляют сердцевину исследовательского труда. В нашей историографии (как, впрочем, и в историографии других постсоветских государств, прежде всего Украины и Беларуси) сосуществуют с большей или меньше степенью противостояния два типа дискурсов, претендующих на маркировку гендерных.

Первый дискурс — дискурс традиционных гендерных ролей. Он, по сути, легитимирует роль женщины как комплементарную (дополнительную) к роли мужчины. Философ О.А. Воронина назвала этот тип дискурса «ложной теорией гендера», а лингвист А.В. Кириллина склонна утверждать, что речь тут идет о принадлежности к старому, дофеминистскому «способу говорения» о предмете. Именно он позволил переименоваться или наименоваться немалому количеству центров, лабораторий и научных отделов в институтах гуманитарного профиля, — тех, что ранее занимались изучением социологии пола (этнологией пола и семьи, историей семьи и демографии) в лаборатории, центры, кафедры, отделы, сектора гендерных исследований.

К тем, кто является профессионально признанными в области женской истории, но далекими от феминистской риторики и идеологии, я бы отнесла Т.Б. Котлову (Иваново), П.П. Щербинина (Тамбов), Р.М. Сулейманову (Уфа), М.А. Текуеву (Нальчик), Г.А. Тишкина и В.Н. Веременко (Санкт-Петербург), Н.А. Миненко (Екатеринбург), З.З. Мухину (Старый Оскол) и многих других. Все это имена докторов наук, профессоров, зачастую уже имеющих свои научные школы. Их ученики и ученицы (не говоря уже о них самих) — иногда даже студентки гендерных программ или курсов, ставшие ныне самостоятельными исследовательницами и исследователями — глухи к идеям феминизма, научно социализированы в духе традиционности. И даже такие именитые профессора, как О.А. Хасбулатова (Иваново), без трудов которой невозможно представить сейчас изучение женского либерального движения в России, или Л.П. Репина (Москва), чьи работы ввели в нашу историографию само слово гендер (она же ныне возглавляет серийное издание «Адам и Ева. Альманах гендерной истории»), вряд ли назовут себя с высокой трибуны убежденными феминистками.

Второй дискурс — тот, что жестко ставит под сомнение естественность (то есть эссенциалисткую обусловленность) взаимодополнительности гендерных ролей в прошлом и в настоящем. Обращу внимание на то, что приверженцы такого методологического ракурса по-иному подходят уже к сбору эмпирического материала, поскольку сами вопросы, которые они перед собой ставят, предполагают феминистскую рефлексию. Я причисляю себя к этой менее многочисленной группе ученых (и я пришла к такому пониманию и самоопределению не сразу, поэтому мои ранние книги по женской истории написаны во вполне традиционной, можно сказать, «старой» манере), но в своих последних публикациях я стараюсь соответствовать новым вызовам времени и смею надеяться, что сторонниц моего взгляда на женское прошлое будет становиться все больше. Назову хотя бы: А.В. Белову (Тверь), Н.А. Мицюк (Смоленск), социологов Е.Р. Ярскую, Е.А. Здравомыслову, А.А. Темкину (все они иногда пишут также на исторические темы), М.Г. Муравьеву и И.И. Юкину, О.В. Шнырову; в русскоязычном пространстве в духе феминистской убежденности пишут Оксана Кись (Львов), историк протестных движений И.Р. Чикалова и И.В. Соломатина (обе из Минска, Республика Беларусь) — вот кто является реально гендерными историками с именем, часто — авторами монографий и составителями сборников, написанных уже с новых позиций.

Многие из тех, кто готов увидеть уже не трансформации гендерного подхода, a реальные перспективы жестко-феминистской исследовательской позиции, прежде всего моложе представительниц первого типа историописания о женщинах. Это вторые, молодые, застали проникновение гендерной концепции в Россию и на постсоветское пространство в момент, когда их собственный жизненный опыт был открыт ее восприятию. Поэтому и гендерные исследования прошлого в их работах базированы на исследовательском материале их регионов (обращу особое внимание на то, что перечисленные выше авторы не только моложе «традиционалисток», но и представляют региональную науку, где собственно и возникли первые гендерные центры как «рассадники вольномыслия»).

И все же разные подходы к толкованию содержания гендерных исследований настолько переплелись, что в одном и том же учреждении, в одном и том же научном центре — по крайней мере в исторических науках России — могут вполне мирно сосуществовать сторонники и сторонницы разных подходов. И это, с моей точки зрения, нормально. Конференции, организуемые созданной по моей инициативе Межрегиональной общественной организацией «Российская ассоциация исследователей женской истории», — явления неформальной политической событийности, факт существования укрепляемого сетевого коммюнити, диссенсусного сообщества, которое не может быть иным в нынешних условиях. Зато мы точно убеждены, что наша ассоциация и наши конференции — действительно новое образование, а не политически неэффективные (формально-стабильные) посткоммунистические институции.

История российского объединения сторонниц женской истории и гендерных исследований в науках о прошлом — это история поисков объединяющего начала для исследовательниц с разными идейными установками. В ней — рождение новых надежд, способных обновить современные социальные теории, социальную, политическую и культурную антропологию, отечественную и всеобщую истории. Размышляя об этом явлении, инициатор и создательница украинской школы гендерных исследований И.А. Жеребкина на первое место выдвигает развитие отчасти утопического, но в определенных проявлениях вполне практического понятия «демократии как грядущего» для всех наших Академий наук. Она говорит о демократии в грядущем, которое она остроумно именует «посттеррористическим, посттоталитарным, толерантным», то есть дающим возможность ставить новые, непривычные темы, сосуществуя сторонницам разных, в том числе и старых подходов.

Второе следствие сетевого, а не иерархического восприятия двух дискурсов (первое следствие — как было сказано — это терпимость друг к другу) может стать в каком-то смысле главным с точки зрения методологической. Речь о концепции стирания грани между западными и незападными интеллектуальными политическими стратегиями в социальных науках и художественных практиках.

Что мы можем предложить западным социальным теоретикам и историкам, на которых в 90-е смотрели с надеждой и безо всякой критики и сомнений, желая только повторить сделанное ими? Можем ли (точнее: сможем ли) предложить свои методики, идеи, толкования и понимания? Оформившиеся в рамках традиционалистского дискурса, российские исследования «женской темы» сделали немало для того, чтобы в нашей научной среде были созданы условия для распространения основных идей феминистской эпистемологии и для их развития. Об этом говорили, вспоминая «гендерные 90-е» респонденты, чьи воспоминания о создании первых женских объединений в нашей стране, были записаны на видео и ныне станут основной российско-американского проекта «Глобальные феминизмы» (инициирован россиеведами и гендерными историками в Анн Арборе, США, в 2016 г.).

При этом практически все, c кем удалось поговорить и взять интервью, сходились во мнении: направление гендерных исследований (особенно в истории и этнологии) в России по-прежнему маргинально. Как историк, подчеркну также: описательная «история женщин» развивается благополучнее и успешнее гендерной.

Сосуществование двух дискурсов (эссенциалистского и феминистского) по-прежнему размежевывает сообщество исследователей, создает соперничество исследовательских центров между собой, не говоря уже о сильном расхождении «теории» и «практики» — исследований в центрах с современным политическим активизмом. Чтобы усилить позиции неопатриарахата, аппелируя к «духовным скрепам» российской культуры, новые российские идеологи усиливают финансовую поддержку соответствующих НКО (в том числе и научно-образовательных), чтобы поддержать изучение традиционности и ослабить проникновение западных идей в российское женское движение и женские исследования (в том числе и истории), утвердить неприемлемость западно-либерального отношения к сексуальным меньшинствам, однополым бракам, малой детности семей, собственно феминизму.

Преодолеть разобщенность двух дискурсов в научном пространстве, как и различных центров женских и гендерных исследований можно и нужно. Надо ставить задачу быть понятным и услышанным не только представителями своих научных групп и центров, но и теми, кто к ним не принадлежит, встречаться на конференциях, развивать диалог между феминистски-ориентированными историками и теми, кто работает в русле «ложной теории гендера». Быть терпимее и искать пути обмена мнениями.

Преобразование «чужого» в «своё» (в том числе чужого феминизма в его российский вариант), принимающее форму индивидуальной интериоризации отдельных концептов, освоения самих теорий через их культурное присвоение, — не есть потеря или недостаток. Диссенсус, толерантность к мнению другого, готовность его выслушать, понять его логику — основа для будущего взаимодействия ныне непримиримых и враждующих групп и школ.

Доклад был сделан в рамках VI Международного Конгресса исследователей Беларуси в Каунасе (Литва) на секции 4 Гендарныя даследаванні/ Gender studies  

Список литературы

Пушкарева Н.Л. Русская женщина: история и современность: История изучения «женской темы» русской и зарубежной наукой. 1800-2000: Материалы к библиографии. М.: Ладомир, 2002

Пушкарева Н.Л. Гендерная теория и историческое знание. СПб: Алетейя, 2007; Пушкарева Н.Л. Гендерная история // Алексеев В.В., Крадин Н.Н., Коротаев А.В. (ред.) Теория и методология истории: учебник для вузов М. Учитель, 2014. С. 287-312

Белова А.В., Щербинин П.П., Грошев И.В. Роль личности в создании направления «женской истории» в отечественной историографии // Вестник Тамбовского университета. 2014. Т. 10. N 138. С. 171-176

Пушкарева Н.Л. «Женский» вопрос в теории марксизма (почему брак марксизма с феминизмом оказался несчастливым?) // Женщина в российском обществе. 2002. N 1. С. 2-14

Пушкарева Н.Л. Женщины Древней Руси. М.: «Мысль», 1989

Жеребкина И.А. Гендерные 90-е или Фаллоса не существует. СПб: Алетейя, 2003

Пушкарева Н.Л. Два типа дискурса в изучении женской и гендерной истории и перспективы их сближения // Актуальные проблемы из исторического пошлого и современности в общественно-гуманитарных и социо-религиоведческих науках Беларуси, ближнего и дальнего зарубежья. В.А. Космач. Часть 1. Витебск, 2007. С.298-303

Воронина О.А. Формирование гендерного подхода в социальных науках / О. А. Воронина // Гендерный калейдоскоп : курс лекций. М., 2001. С. 8–33 (25)

Кирилина А.В. Гендер: лингвистические аспекты. М., 1999. С. 54

Жеребкина И.А. Радикальное разрушение бинарной оппозиции запад-восток: западные философские теории поэтического и советские поэтические практики 60-х // Интеллектуальная Россия (интелрос). 15.07.2011

Наталья Пушкарева, Гендерный маршрут