Травма отсутствия гендерной повестки как источник атомизации тех, кто нуждается в сотрудничестве

Джудит Герман (Judith Herman) в книге «Травма и оздоровление: последствия насилия от домашнего насилия к политическому террору» (Trauma and recovery: the aftermath of violence from domestic violence to political terror), одной из первых, вводит в обиход идею травмы как следствия ситуации, на совладание с которой требуется больше ресурсов, чем те, которые имеет человек. Она утверждала, что невозможно не только понять, но и справиться с травмой из за домашнего насилия, не встроив его в историю политического террора, долгую историю гонений на женщин как, например, во времена инквизиции, и всех тех геноцидов и войн, которые сопровождали историю XX века. Причем ключевым аргументом в пользу такого многоуровневого анализа становится убежденность в необходимости восстановить и оптимизировать отношения — как ключевой ресурс совладания с травмой. Видя главную проблему работы с травмой в объективизации тех, кто пострадал, Герман объясняет последовательное стремление «лечить» жертв насилия от поведения, которое провоцирует насилие или, иначе, от виктимного поведения, тем, что в общественных установках насилие остается потенциально оправданной практикой —именно это и располагает тех, кто страдает от насилия, оставаться в состоянии фрустрации и неопределенности. 

Вслед за многими исследователями связей между травмой и исторической рефлексией мы можем повторить, что изучение личного опыта в терминах травмы не конкурирует с экономическим, социальным и политическим анализом, но добавляет то направление осмысления, которое востребовано носителями опыта — для самоопределения. Одним из ключевых последствий, усугубляющих травму, становится эпистемологическая несправедливость в отношении травмированных, когда им отказывают в праве говорить, не признают их потребности понимать и осмыслять произошедшее. Миранда Фрикер ввела концепт эпистемологической (не)справедливости (epistemic (in)justice) –  как ситуацию ущемления в праве быть субъектом знания, в первую очередь – о самом себе и своих проблемах. Фрикер сосредоточилась на двух основных типах эпистемологической (не)справедливости: несправедливости в доступе к позиции свидетеля (в праве быть услышанным, вступив в коммуникацию) и герменевтической (не)справедливости (право толковать и интерпретировать, что ведет к признанию разнообразия «правд») (Fricker 2007:1). Причем герменевтическая несправедливость, которая состоит в отчуждении как от знания о своих проблемах, так и от возможности вырабатывать такое знание на основе собственного опыта, редко становится предметом внимания. Вместе с тем именно герменевтическая несправедливость блокирует обеспечение права свидетельствовать. Ведь отсутствие позиции или значительные пробелы в ее обоснованности и есть следствие герменевтической несправедливости. Необходима чувствительность в понимание производства социального знания как дискурсивного обмена, когда говорящий может поделиться своим знанием, если слушающий признает право говорящего свидетельствовать, и это располагает к генерации знания о себе (Fricker 2007:15). Отказ в свидетельстве позволяет тем, кто производит знание, не слушать тех, кого это знание касается, тогда как ограничение интерпретации блокирует возможность понимать, в первую очередь себя.

В своем роде наш текст — посредник между беларусскими активистками, имеющими разнообразный травматический опыт, и теми, кто обладает потенциалом того самого эмпатического беспорядка — например, новыми поколениями активисток и исследовательниц. Поясним, эмпатический беспорядок (empathic unsettlement) — это комплекс реакций, эмоциональных, отношенческих, связанных с осознанием опыта, выходящего за пределы личной истории, но вызывающего значительное сострадание и сопереживание, в том числе обусловленное стремлением понять, что именно приводит к такому травматическому ходу событий. 

Принимая во внимание критическое состояние общественного дискурса относительно гендерного равенства в Беларуси, реконструкция опыта активисток в терминах травмы и совладания с ней представляется потенциальным вкладом в побуждение публики осмыслять проблематику прав женщин в самых предельных формах несправедливости по отношению к ним — именно это стало сквозной темой историй респонденток. 

В период с ноября 2014 года по февраль 2015 года были проведены глубинные интервью с восемью активистками оппозиционных объединений разной направленности (партий, объединений, правозащитных организаций). Вместе с тем рассказанные ими истории участия обладают значительным сходством — как относительно событийного контекста, так и тех нарративных конструкций, которыми они пользуются для описания своего опыта. Кроме того, интервью согласилась дать и Ирина Чуткова, заместитель Представителя ЮНИСЕФ (в данный момент уже ушла с должности) в Республике Беларусь, ранее специалистка Министерства социального развития, которая была одной из пионерок государственной политики в сфере гендерного равенства. Ее мнение по таким вопросам, как взаимодействие государства и общественного сектора важно принять во внимание в качестве оппозиции опыта наших респонденток, которая создает столь значимое для рефлексии напряжение. 

В своем анализе мы сосредоточимся на источниках травмы и их резонансе, на том, как личные нарративы респондентов встраиваются в ту новейшую историю женского движения, рефлексия которого становится одним из необходимых условий кооперации и сетеобразования. 

Одной из специфических особенностей травматического опыта респонденток становится его множественность — как с точки зрения источника (противостояние власти, внутрипартийная борьба, произвол в отношении них и принуждение наблюдать произвол в отношении других), так и типа травмы. Культурный архив изучения травматического опыта свидетельствует в пользу различения травмы отсутствия и потери. Травма отсутствия наступает в момент интенсивного взаимодействия с иной культурой, когда разрыв между ожидаемым желаемым и имеющимися возможностями непреодолим. Такую травму испытали многие советские интеллигенты, получившие доступ к западному опыту и иным формам уклада жизни, как обыденной, так и академической. Предметом нашего анализа становится не то восприятие западного как паттерна, который должен быть воспроизведен, но переживание относительно невозможности достигнуть его — этот опыт и вписывается в конструкцию травмы отсутствия. 

Травма отсутствия и сопровождающая ее фрустрация не очень располагают к тому, чтобы воссоздать отсутствующее или найти ему замену — неслучайно психоаналитики полагают, что с комплексом кастрации, самым примитивным, но и самым известным примером травмы отсутствия, можно справиться, только приняв данность отсутствия. Травма отсутствия запускает механизм убеждения в отличности и приводит к последовательному отчуждению от собственных контекстов. 

Поскольку единственным желаемым выходом остается все сделать так, «как у них», а невозможность достигнуть цели приводит к фрустрации, то переживание травмы отсутствия приобретает все черты цикличности — когда постоянное убеждение в том, что все не так, сменяется иллюзорной надеждой. А разочарование только закрывает один цикл и подготавливает эмоционально к проживанию следующего цикла (можно говорить о том, что потребность найти обнадеживающий путь все сделать «как у них» ведет травмированного в следующий цикл). Более того, травма отсутствия делает тех, кто переживает ее, нечувствительными к собственным историческим и современным контекстам, которые маркируются по преимуществу критически. Травма отсутствия настолько абсолютна, что вытесняет те травмы, которые имеются, причем в большом количестве, и пробелы осмысления которых так сказываются на стратегиях совладания с проблемами. Одним из наиболее некрасивых или даже постыдных следствий поглощенности травмой отсутствия становится непреодолимый барьер между теми, кто овладевает трансисторическим и трансцедентальным контекстом травмы (разными теориями и их критикой), кто использует это в продвижении своей карьеры, и теми, кто остается в поле. Поскольку активистки, находящиеся в поле, оказываются достаточно привязанными к своим контекстам, чтобы включиться в трансисторические аналогии и трансцедентальные декларации, им хватает простых слоганов относительно того, что и женщина тоже человек. Таким образом, неотработанная травма отсутствия остается источником атомизации и жесткой стратификации среди тех, кто нуждается в сотрудничестве. 

Превосходство не своего опыта вполне объяснимо, ведь то, что другими уже была проделана работа, внушает уважение и оказывается настолько довлеющим, что собственный опыт оттормаживается. Становится модным отливать историю в формы трансисторических конструкций, например, можно наблюдать появление многочисленных исследований, которые сводятся к тому, чтобы распознать в реакции на событие дискурсы, которые уже были выработаны в западных исследованиях, и объяснить наличием этих западных дискурсов невозможность разрешить данную проблему. По сути, задача исследования подменяется стремлением поставить диагноз и выписать лекарство. Можно много раз называть проводимую политику беларусского государства, биополитикой, и/или, неолиберализмом, но такие зонтичные понятия не приведут ни к рефлексии, ни к историзации и контекстуализации. Такое знание останется обособленным, делающим сообщество разделяющих его закрытым — и даже в некотором смысле привилегированным, поскольку знание обладает всеми характеристиками вписанности в то самое желанное западное. Историзация, таким образом, остается одним из немногих, если не единственным мостиком перехода от травмы отсутствия к рефлексии и осознанию иных травм. 

Анализ высказываний респонденток указывает на общую для них травму — отсутствия гендерной политики в объединениях и движениях, на благо которых они работали. Вместе с тем респонденткам пришлось пройти и через потери — своего статуса, определенных свобод, возможностей, и эти потери были безвозвратны. Не каждая потеря приводит к переживанию травмы, но нет сомнений, что репрессии, как со стороны власти, так и со стороны руководства политических организаций, которые драматически ограничивают многочисленные права и создают угрозу свободе, здоровью и даже жизни, обладают значительным потенциалом травмирования. 

Предпринятый нами разбор опыта респонденток реконструирует историю их политического участия как накопление травматического опыта и совладание с ним. 

Мы распознаем в устоявшемся клише (зависимости гендерной повестки от политической ситуации в целом и оппозиционного движения в частности) тот упрощенный контекстуализм, который приводит к выхолащиванию личной истории как всего лишь примера некоей общей тенденции, например, авторитарного государства. Восстанавливая историю травмы, мы намерены обнаружить контексты, понимание которых создает основы для выработки той самой гендерной повестки. 

О том, как все начиналось.

История гендерной повестки в Беларуси неотделима от общей вестернизации постсоветского пространства в первые годы после распада СССР. Самые первые инициативы по распространению гендерного знания в начале 90-х годов, были непосредственно связаны с реорганизацией деятельности ведомств, отвечающих за социальную политику. Одной из первых международных инициатив становится подключение Беларуси к подготовке Пекинской конференции в 1995 году. Эта деятельность велась в непосредственной кооперации с Отделом по делам семьи и женщин Комитета по труду, созданного в 1991 году. ООН непосредственно обратился к данной структуре с призывом «чтобы на страновом уровне разрабатывались проекты, которые могут быть поддержаны со стороны программы развития ООН, которые будут заниматься продвижением женщин, обеспечением равных прав, недопущением дискриминации и так далее». Об этом рассказала Ирина Чуткова, которая на тот момент была одним из ключевых сотрудников отдела. Идея сотрудничества с ООН поначалу кажется необычной: «У нас возникла такая шальная идея, … у меня, мы перевели эту бумагу, потому что в нашем международном отделе никто не хотел за нее браться, и мы разработали проектное предложение, с которым пришли, как раз тогда в 91 году у нас открылось представительство ООН, и мы пришли в программу развития ООН с этим предложением. Они нас поддержали». Но со временем деятельность этого ведомства станет трудно представима без постоянного взаимодействия с международными донорами. Создание «центра на уровне госструктуры» было обосновано опытом других постсоциалистических стран: «Вернувшись с этого тренинга в Румынии в 1994 году, мы как раз-таки набросали это положение примерное и об этом центре гендерной информации и политики, и этот центр как бы встроился в этот проект Women in Development, который принадлежал Программе развития ООН». 

Можно говорить о резонансе факторов: идеи, которые распространялись в тот период, соотносились с образованными работающими женщинами; основным каналом их распространения оставались государственные структуры; ключевой стратегией оставалось лоббирование — принятие закона, вокруг которого должна была бы нарасти новая практика. Таким образом, в третий сектор в Беларуси гендерная проблематика пришла по каналам сотрудничества госструктур и международных доноров, а также отдельных фигуранток академического сообщества. Можно предположить, что последующая деятельность многих доноров была задана этой колеей — когда деятельность НКО не мыслилась вне взаимодействия с государственными структурами. Чуткова вспоминает, что «одной из задач этого центра тоже было усиление взаимодействия госструктур и общественных объединений». 

Примечательно, что общественные проекты начались уже в середине 90-х годов, когда государственные структуры, нацеленные на обеспечение гендерного равенства, обрели устойчивость — в том числе и во взаимодействии с международными донорами. Однако анализ деятельности Женской программы фонда «Открытое общество» в период с 1994 по 1997 годы указывает на существенно меньший объем финансирования этой программы по сравнению с другими направлениями. Так, бюджет финансирования программы в 1996 году составил 89 тысяч долларов, а в 1997 году — 40 тысяч, тогда как бюджет программ по поддержке предпринимательства составлял 140 тысяч и в первую очередь превосходил финансирование Женской программы в части поддержки открытых конкурсов. Примечательно, что и в выборе экспертов, которые оценивали и выбирали проекты, можно обнаружить следование определенной конъюнктуре, отражающей намерение взаимодействовать с государством. Так, среди пяти основных экспертов, представивших свое мнение о проектах в 1996 году, были следующие специалистки: Наранович Марина Геннадьевна, председатель правления ОО «Белорусская ассоциация социальных работников»; Наталья Иосифовна Андрейчик, юристка, в 1990 году была избрана президентом Союза адвокатов Беларуси, возглавляет постоянную комиссию по законодательству и государственному строительству Совета Республики Национального собрания Республики Беларусь; Ирина Чуткова — исполнительный директор Центра гендерной информации и политики Министерства социальной защиты Республики Беларусь. Менеджером Женской программы была Людмила Истомина, которая также отвечала за программу «Экономика и предпринимательство». (Истомина – кандидат экономических наук, координатор проектов по экономике и социальному развитию Программы развития ООН в Беларуси в период с 1995 до 2006 гг.) Когда в ходе сбора данных для нашего исследования мы обратились к Людмиле с просьбой прокомментировать деятельность программы, она ответила, что не помнит деятельность того направления. 

Женская программа входила в блок программ «Гражданское общество» и официально была направлена на следующие проблемы: безработица и самозанятость женщин; содействие активности женщин в науке, искусстве, политике и бизнесе; защита прав женщин (в т. ч. проблемы женской дискриминации и домашнего насилия). В рабочих документах программы так обосновывается задача содействия занятости женщин: «Заслуживает значительной разработки тема содействия самозанятости женщин. Для этого планируется в тесной кооперации с ведущими республиканскими женскими ассоциациями организовать и провести ряд мероприятий по обучению и консультированию женщин предпринимательству. Особый акцент сделать на региональный уровень, а не Минск». Значительная часть финансирования, примерно треть, была нацелена на продвижение международных стандартов и распространение информации о решениях, принятых на Пекинской конференции. В этой части Женская программа активно сотрудничала с государственными структурами — посредством организации конференций и семинаров. 

Короткий период деятельности фонда Сороса в Беларуси, несомненно, обуславливает ограниченность влияния поддержанных проектов. Вместе с тем направленность этих проектов убеждает в том, что политика фонда разделяла женскую повестку на продвижение международных регуляций и поддержку занятости женщин, которые могли бы быть отнесены в группы риска (женщины из бывших военных городков, представительницы малого бизнеса). Так, был профинансирован проект «Цикл семинаров «Пекинские стратеги — белорусские перспективы», предложенный Людмилой Петиной, тогда председателем ОО Женское Христианско-демократическое движение. Также были выделены средства на проведение Конгресса по теме «Защита прав женщин в посттоталитарных обществах: Беларусь, Украина, Польша, Россия, Балтика». Самое крупное финансирование получил Белорусский союз женщин для создания Центра социальной поддержки. В резюме оценки проекта было написано: «Позитивная оценка проекта по созданию учебного центра для женщин обнаруживает следующие приоритеты донорской политики: социально значимый результат — практическая помощь безработным женщинам… нецелесообразно поддерживать организацию юридической и психологической помощи (отсутствие специальной лицензии)… бюджет проекта сократить, сконцентрировав усилия на обучающем аспекте». Однако проекту юридического бюро помощи женщинам, направленному на создание служб тех, кто пострадал от насилия, было отказано.

Вместе с тем тема гражданского участия женщин была актуализирована как одно из условий общей демократизации — женщины были интенсивно рекрутированы в политику. Как вспоминает Нина Стужинская (историк, кандидат исторических наук, в 1998 г. основала ОО «Белорусская женская лига», координирует работу «Белорусской женской сети»): «Это была не совсем гендерная тематика, эта была женская активность, которая проявлялась в разных областях и сферах». 

Как недостатки в понимании, так и фактическое отсутствие авторов, системно пишущих на гендерную тематику, стали благоприятной средой для распространения того, что Джоан Скотт (Scott, 2001) называла эхом — отражением идей, не вполне последовательным, полным противоречий и фантазий относительно успеха женщин на Западе, общей идеализации женского движения и политики вокруг женщин. 

Рассказывая о начале своего проекта по созданию феминистской газете, Наталья Кулинка (закончила факультет журналистики БГУ в 1992 годы и с этого года по 1996 годы делала, вместе с несколькими университетскими друзьями, «Женскую газету», преподавала на факультете журналистики БГУ, в данный момент живет в Калифорнии) вспоминает: «Единственным каналом информации о западном феминизме была Лена Гапова, выпускница иняза, она тогда много для нас переводила». Спустя годы Кулинка критически оценивает тот период, приписывая тем идеям фактор риска: «Первое, что к нам пришло, это либеральный феминизм, который утверждал равенство мужчин и женщин, но это не соответствовало нашим обстоятельствам, нашим женщинам не надо было бороться за право на труд, оно у них было и есть, а другие направления так и остались неизвестны». Можно по-разному оценивать приход феминистского знания: как одну из западных интервенций в духе новой волны академической колонизации или как попытку совместить достижения социалистического периода в борьбе за равенство женщин с международными трендами, но распространение феминистского знания не получило применения на практике. Наоборот, первые публичные проекты были ориентированы на новую женскую элиту. Так, Наталья Кулинка, отмечает: «Я заканчивала 5 курс журфака, я не знаю, почему я думала о женском движении, но вот шла и думала: есть «Работница», «Крестьянка», но нет издания для женщины, которая принадлежит другому классу, которая не работница, не крестьянка, наверное, оно бы было популярно». 

Кулинка непосредственно увязывает свое стремление создать и выпускать газету для женщин с общей приподнятой атмосферой вокруг новых ценностей: «90-е были сумасшедшие и совершенно романтические годы, мы чувствовали то, что чувствовали люди после 1917 года, когда старый режим пал, конец одной эпохи и начало другой, что все возможно, что нет никаких ограничений, это было потрясающим чувством, я была вдохновлена». Именно это эхо участвовало в формировании спроса на гендерную повестку. Однако на смену очарованию пришло осознание собственной ограниченности, которым, например, Кулинка объясняет исход своего издательского проекта: «Внутренний ресурс был исчерпан, некуда было уже развиваться, нужны были дополнительные знания, какой-то дополнительный опыт, а этого не было, и из этого тупика не было другого выхода». 

Понимание практической значимости гендерной повестки сформировалось быстро — под влиянием стажировок за рубежом. Фонд «Открытое общество» подчеркивал, что одной из основных стратегий становится ознакомление с опытом зарубежных женских организаций посредством серии стажировок практической направленности для активисток беларусских женских организаций по основным профилям их деятельности. Предполагалось, что результатом таких стажировок должны стать «бизнес-планы трансферта полезных для республики мероприятий». Действительно, в период конца 90-х и начала 2000-х годов многие активистки участвовали в таких поездках. «Проблема, с которой мы начали работать, это была проблема домашнего насилия. Это было не гендерное насилие, я тогда даже слова этого не знала... В 2002 году я была на стажировке в Швеции, я ничего из нее не запомнила, кроме посещения женского кризисного центра. Ну, видимо, я была предрасположена именно к такой информации», — вспоминает Елена Автушко (пришла в женское движение в конце 90-х годов, ныне возглавляет Борисовское женское ОО «Провинция», входила в состав правления ОО «Адраджэнне Айчыны» с 2002 г. по 2005 г.). Фонды скандинавских стран, Польши (2—15 октября 1996 г., фонд Сороса, совместно с фондом Батория провели стажировку для активисток женских организаций в Польше — одну из первых зарубежных поездок, которые организуются до сих пор), Германии стали поддерживать проекты, направленные на улучшение положения женщин, но и в рамках подобной деятельности последовательная гендерная повестка не была выработана. За исключением практики гендерной экспертизы ряда законодательных актов и нестабильного развития центров помощи жертвам домашнего насилия, в целом можно сказать что гендерный подход не был включен в общественные практики. 

Интересно, что, и в 2015 году несмотря на подписанный основными оппозиционными партиями, Меморандум Национальной гендерной платформы (8 декабря 2012 г. состоялась презентация Национальной Гендерной Платформы), ни одна респондентка в ходе наших интервью не упомянула этот документ ни в качестве возможной основы для выработки гендерной повестки, ни критически — хотя ее инициатор и главный автор Людмила Петина (до 2005 года, возглавляла Женский образовательно-консультативный центр, ныне член политсовета ОГП, сопредседатель ОО «Женское независимое демократическое движение») упоминается всеми респондентками как зачинатель движения в пользу гендерного равенства. 

Недостаток практического применения гендерного подхода стал источником ограниченного влияния женщин в партиях. Так, Нина Стужинская (с 1995 года член Белорусской социал-демократической партии (Народная Громада), с 1998 по 2004 гг. заместитель председателя БСДП (НГ), вплоть до раскола партии) отмечает: «Работа в партии была для меня совершенно новым жизненным опытом. В партиях люди, имеющие склонность к практическим делам, наиболее уязвимы. Их есть за что критиковать. Женщины, которые отличаются практичностью и желанием делать что-то конкретное, но плохо обученные политической риторике, прекрасный объект для беспощадной критики коллег-теоретиков».

Респондентки считают гендерную повестку сверхзначимой, но вместе с тем недостижимой — из-за отсутствия интереса потенциальных стейкхолдеров. «Я не знаю ни одного политического <...> мужчину-лидера, который бы действительно верил в возможность, осознавал, принимал головой и сердцем важность развития гендерных вопросов внутри партии и в обществе беларусском», — говорит Юля Мицкевич (пришла в оппозицию в 2008, два срока подряд (2009-2013) избиралась председателем политической организации «Молодые социал-демократы — Маладая Грамада», сейчас руководит молодежным проектом неформального образования «АБФ — Актыўным Быць Файна»). Весь формализм проводимой политики в отношении женщин проявляется в отсутствии внутренних мотивов: «Я знаю, что если сегодня им сказать, что это можно не делать, это не вопрос политкорректности, — они резко перестанут это делать, просто потому что это не вопрос принципов и ценностей, это не то, во что они реально верят» - говорит Мицкевич. Системное пренебрежение вопросами гендерной политики располагает респонденток принимать за достижение и факт создания объединений женщин при партиях: «Я была долгое время в БНФ, и нужно отдать им должное, что в гендерном вопросе они все равно выросли. Пусть они не гендерно чувствительны, но на уровне того, что они уже создали направление — женскую комиссию…», — считает Зинаида Ганцук (с 2002 г. руководила ОО «Адраджэньне Айчыны», ликвидировано в 2005). 

Прежний опыт создания политических движений женщин в качестве платформы для продвижения гендерной повестки оценивается скептически. Елена Автушко задается вопросом: «Партии «Надзея» уже столько лет нет, но появляются периодически женщины, которые представляются от этой партии, которые даже не артикулируют женские проблемы... Для чего вообще эта партия создавалась? Кто-то внешний подсказал, типа веяния времени? Если будет такая партия, то она будет на что-то претендовать? Я не знаю, в общем, неких таких эфемерных вещей много. И даже после закрытия «Надзеи», как другие партии, могла сделать объединение или другую партию». Недоверчивое отношение к партии Стужинская объясняет ее закрытостью: «Как правило, в наши партии никого не зовут, лидер не делает ничего, чтобы подсветить свою команду, выгодно показать своих, тем более Полевикова: я все удивлялась, зачем ей нужна была эта партия.». Бывшая руководительница партии «Надзея» Валентина Полевикова (возглавляла партию с момента ее создания в 1994 до 2006 года, в 2007 году решением Верховного суда ОБ партия была ликвидирована) в первую очередь указывает на объединяющий потенциал партии, а не на ее стратегию: «Мы объединили вокруг партии женские организации, их было девятнадцать, и создался женский координационный центр, это со всеми направлениями, как политическими, экономическими, разными… И мы начали структурно работать и работать с парламентом. И с комиссиями, которые разрабатывали законопроекты… Собственно, любой законопроект проходит гендерную экспертизу. И есть там вещи, которые у нас в Республике Беларусь еще не рассматриваются, т. е. всегда можно видеть, как это соотносится: труд женский и труд мужской и так далее. И я вам хотела сказать, что первое предложение, которое мы хотели внести в Парламент, это то, что при разработке новой Конституции мы внесли вот две статьи о равенстве и… не могу точно воспроизвести, как они звучат, но в общем-то это было о равенстве прав и возможностей». Полевикова, в апреле 1991 года, оказалась единственным председателем профкома среди минских заводов, возглавившим колонну рабочих, вышедших на митинг протеста против социальной политики властей. С 1992 работала в Федерации профсоюзов Беларуси (зам. заведующего орготделом, затем секретарем Исполкома Совета ФПБ и руководила информационно-аналитического центра). Была председателем комиссии по вопросам работы с женщинами Совета Всеобщей Конфедерации Труда (бывшей ВЦСПС).

Подчеркивая зависимость женских партийных организаций от мужчин - «ушли мужья, раскололась партия, и жены ушли», - Нина Стужинская делает вывод о бесполезности их для продвижения гендерной проблематики: «Вот эти женские организации при партиях — они не живут, они не жизнеспособны». Кулинка и вовсе называет такие сообщества полуфеминистскими, «женскими по составу, но не по направленности деятельности». Но Елена Автушко возражает, комментируя свой опыт участия в ОО «Адраджэнне Айчыны»: «Я пришла методом проб и ошибок, и граблей, но все-таки то, что я к этому пришла и вообще, что я появилась как женщина, у которой был свой опыт, и во-вторых, было желание как-то реализоваться вот на этой стезе тоже — в общем-то заслуга женских организаций. Хотя они, наверное, этого не понимали тогда». Мицкевич отмечает: «Цели проекта «Жанчыны БСДП Грамада ў дзеянні» («Женщины БСДП в действии») были усилить женское в партии и сделать из него отдельную фракцию, для того чтобы женский пол услышали, чтобы он был не просто слышен, а это была бы яркая, понятная позиция, поддерживаемая внутри партии». Однако основным инструментом остается давление на руководство партии, а не самостоятельный план действий. Так, в «Предложениях женщин БСДП (Грамада) Президиуму БСДП (Грамада) по совместной работе с целью укрепления и развития женской инициативы БСДП (Грамада) на 2012 год» главным пунктом признается: «Сформулировать официальную позицию партии в отношении гендерного равенства и участия женщин в политике. Выразить точку зрения социал-демократической идеологии на этот аспект». Марина Гундар из Гродно, инициатор женской инициативы БСДП, вспоминает: «Когда мы только начинали работу как женская инициатива партийная, мы и представить себе не могли, что это вызовет такую волну сопротивления. Причем волна эта образовалась не сразу, а только тогда, когда всем стало понятно, что мы серьезно и надолго настроены работать. И там каких только не было версий, вплоть до того, что мы хотим расколоть партию и всей женской инициативой отделиться от БСДП. Потому пришлось наши намерения - «создать женское партийное крыло» - умерить до «создать хоть что-нибудь, но чтобы это образование имело легитимный официальный статус». С созданием Рабочей группы мы пришли к самому минимуму, но это было то, на что согласилась партия. По большому счету это выглядело так, что нас поставили в такие условия «рабочей группы», сильно не обсуждая возражения. Мы согласились, так как это лучше, чем ничего». 

Вместе с тем вопрос о том, какие силы, если не партии, могут продвинуть гендерную повестку, остается без ответа: «Я не очень оптимистически смотрю в будущее. За последние 15 лет сначала у меня был такой слепой взгляд на это, но я сама себе там, что-то училась. Но сейчас я уже могу отстраниться от взгляда вовнутрь и посмотреть, как изменяется поле, в котором я вращаюсь». Ключевой проблемой остается общественная позиция, которая определяется как инертная: «Только небольшая часть женщин, в принципе, чувствительна к женскому общему вопросу» - замечает Автушко. 

Использование стилистики pin-up как стратегии раскачать инертную позицию общества относительно женского вопроса на постсоциалистическом пространстве приобрело черты тенденции. В Румынии, Польше, Эстонии, Чехии, Украине женщины, стремящиеся в сферу публичной политики, активно экспериментируют с сексуализацией своего образа, наряду с «примеркой» других имиджей, известных аудитории лучше, чем, пожалуй, политика, которая проводится такими известными женщинами, как Ангела Меркель или Хиллари Клинтон. Одна из публичных фигур беларусской политики, Ольга Кароч (лидер кампании «Наш дом», Витебск), также активно разрабатывает свой имидж в духе pin-up: «Для формирования образа женщины в публичной сфере, нужны провокации, которые вызывают эмоции. Нам в принципе все равно, какой это образ — важно, что его можно регулировать. Мы перепробовали много разных образов, но, как ни странно, беларусское общество реагирует больше всего на образ женщины-блондинки а-ля Мерилин Монро. В данной ситуации «невидимости» женщин-лидеров важен любой образ, который вызывает хоть какую-то эмоцию. На данном этапе даже не важно, позитивные это эмоции или негативные — важно, что эмоции не дают уйти женщинам-лидерам в «невидимость». Поэтому образ девушки из «пинапа» активно эксплуатируется, чтобы создать хоть какой-то образ женщины в публичной сфере. 

Оценка таких экспериментов неоднозначна. С одной стороны, провокация подчеркнуто гламурным и сексуализированным образом воспринимается весьма благосклонно как одно из типичных для постсоциалистического пространства проявлений секстремизма (концепт, введенный группой Femen/Фемен для определения своей деятельности). Такая стратегия обладает значительным потенциалом для трансляции символического капитала женщин в публичной сфере. С другой стороны, опыт других стран убеждает в том, что имидж pin-up никак не содействует продвижению гендерной повестки, поскольку провокация продвигает персонажи и имиджи, но не представление о проблеме (Kaneva и Ibroscheva, 2015). Следует отметить, что, как и многие другие стратегии, типичные для активисток Беларуси, секстремизм прочно увязывает гендерную повестку с личным лидерством, когда как идейное наполнение, понимание проблематики и представление о стратегии становятся вторичным. 

Осознание отсутствия гендерной повестки и всевозможных блоков по ее продвижению не конвертируется в представление о том, какой бы была желаемая программа продвижения прав женщин. «Какой должен быть, например, объединяющий фактор для женщин? Персонально/неперсонально, какой-то должен быть нетворк. Какой должен быть месседж, на котором было бы построено все?» — размышляет Светлана Королева (стояла у истоков  движения «Next Stop – New Life» в Беларуси, была председателем Национального совета детских и молодежных объединений Беларуси «РАдА», руководила с 2000-2003 гг. РОО «Женский ответ» при ОГП, сейчас председатель Координационного комитета Беларусской Национальной Платформы). Примечательно, что именно в пробелах собственного виденья гендерного равенства у Светланы Королевой ее соратница Елена Автушко видит одну из причин ее ухода из женского движения: «Думаю, Светлана не выстроила свою личную концепцию, поэтому она исчезла, потому что она была очень многообещающей поначалу. Женский вопрос не решается...». Однако и сама Елена недоверчиво относится к возможности выработки гендерной повестки, которая была бы поддержана самими женщинами: «Я вступила в организацию «за идею», мне это нужно было, я отдаю себе отчет в том, что если мы что-то делаем, то для решения каких-то своих внутренних крокодилов». Нина Стужинская указывает на то, что гендерная повестка подменялась клишированными темами: «Мы начинали как типичная (выделено нами) женская организация в рамках разрешенной темы: вот вам дети, занимайтесь ими». Аналогично и Наталья Кулинка некоторое время издавала феминистскую газету при Фонде помощи детям, пострадавшим от Чернобыльской аварии, что с самого начала оценивалось ею как компромисс: «Ну, вот да, как обычно: женщины и дети в одном флаконе». 

Как известно из классического психоанализа, единственным способом справиться с травмой отсутствия становится осознанное примирение с таким отсутствием — однако, как показывает постсоветский опыт, контекстуализация желаемого становится еще одним вариантом работы с травмой отсутствия. В случае гендерной повестки такая контекстуализация предполагает ревизию своего опыта и установок — поскольку переживание травмы в равной степени обусловлено тем и другим. Необходимым условием преодоления травмы становится исчерпывающее понимание разницы между тем, что происходит «здесь и сейчас» и теми обстоятельствами, в которых приключилась травма. Именно такая временно-пространственная компрессия и обеспечивает теми контекстами, анализ которых подготавливает к выработке гендерной повестки.

Fricker, Miranda. 2007. Epistemic Injustice: Power and the Ethics of Knowing. Oxford: Oxford Univer- sity Press.

Pin-ups, strippers and centerfolds: Gendered mediation and post-socialist political culture N. Kaneva, E. Ibroscheva http://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1177/1367549414563296

 

Глава из книги Женский активизм в Беларуси: невидимый и неприкасаемый — Каунас, Taurapolis, 2015. – 111-120 с. 

Шмидт В.Р., Соломатина И.В. Женский активизм в Беларуси: невидимый и неприкасаемый