Материнство: конвенции, концепции, практики

26 и 27 января 2013 года в Минске, в рамках проекта «Институт Будущего», прошел воркшоп Надежды Нартовой (Санкт-Петербург) под названием «Материнство: конвенции, концепции, практики».

Сокращенный транскрипт аудиозаписи семинара

Меня зовут Надя Нартова, я социолог, занимаюсь академическими исследованиями. Работаю в Центре Молодежных исследований Высшей Школы Экономики в Санкт-Петербурге, там же преподаю на факультете социологии. Являюсь также сотрудником Центра Независимых Социологических Исследований в Санкт-Петербурге и преподавателем факультета свободных искусств и наук СПбГУ. Занимаюсь преимущественно гендерными исследованиями в широком их понимании, включая исследования сексуальности, телесности и т.д. Материнство - это мой относительно новый интерес в теории и практике, потому что у меня появилась дочь, что накладывает свой отпечаток.

Сегодня мне хотелось бы поговорить о материнстве, одной из ключевых тем в феминистской теории, одной из самых значимых и проблематичных тем современности, но в российских гендерных исследованиях практически не поднимаемой. Очень мало социологических публикаций, хотя, надо заметить, что в российских публичных дебатах материнство сейчас очень актуализировано и даже политизировано. Нужно добавить, что материнство так же активно осваивается рынком сегодня. Конечно, я опираюсь на российский контекст, где идет политическая монополизация тела/тел. С трибун все чаще говорят, что всем нужно рожать в браке и что нормативная семья, это не двое, а трое детей.

Понятно, что материнство это очень обширная тема, что у всех здесь могут быть свои интересы и фокусы, я не могу охватить все аспекты, но я хотела бы поделиться тем, что для меня принципиально значимо.

Материнский опыт – это не ситуация бесконечного блаженства, а это как раз множество опытов и масса разных вещей, которые очень часто не получают право быть озвученными в публичном пространстве. Материнский опыт настолько множественен,  что бывает отвратительным и травматичным. Иногда невозможно это озвучить, ведь что же ты тогда за мать. Это и невозможность показать свою усталость и отчаянье и массу других невозможностей, которые возникают тогда, когда появляется ребенок. То как женщины (матери) проживают на самом деле свою жизнь, мы об этом ничего можем и не знать. О том, что в первые недели после рождения ребенка женщины могут сказать, что они не готовы к этому, и что спустя несколько недель, они уже что-то осваивают и уже не позволяют себе высказаться против собственного (своего) материнства, потому что это не хорошо, она же мать, "обратно-то уже не засунешь". И что "ты должна его любить", что "это счастье", и что ты не можешь сказать, что ничего не успеваешь. А если ты скажешь это, то в ответ получишь, «это же такое счастье, что у тебя есть ребенок!». "Ребенок – это хорошо", "ребенок – это Ребенок", а вот этот опыт совладения с собой, это совсем особая ситуация, и мне кажется, что совершенно не происходит постановки проблемы, что такое материнство в современной культуре, и что это постановка проблемы должна исходить из гендерной и феминистской теории.

Виктория Ломаско. Рисунок сделанный на семинаре Н. Нартовой: От «быть» к «делать»: материнство в повседневном опыте. (27.01.2013. Minsk. Belarus)

Глобальные изменения, которые произошли в 19-20 веках привели к трансформациям и переопределению двух глобальных опытов – родительства и детства. Исторические исследования как раз показывают этот путь. Мы воспринимаем как естественное, то что на самом деле таковым не является. Биологическое выживание детей сменилось сегодня их выхаживанием. Это то изменение, которое делает детскую жизнь максимально ценной уже на уровне плода, и предполагает и медицинское вмешательство и лечение при необходимости еще до рождения ребенка. Это не значит, что в 17-18 веке родители не привязывались к своим детям, но они боялись вступать в сильные эмоциональные связи, потому что было неизвестно насколько продолжительной будет связь из за высокой детской смертности. Второе, изменение статуса образования детей. Поясню, под материнством я понимаю годы жизни, которые связаны с заботой о детях. Далее, изменения связанные с трансформацией воспитания и родительства. То есть в разные временные биологические детские периоды опыт материнства будет разным. То, о чем я говорю, как раз касается самого раннего периода заботы. И если раньше, этот период у женщины был связан преимущественно с присмотром, например, чтобы не убился, не поранился, то сейчас это концепция раннего развития. И чуть ли не до беременности начинаются поиски психологов, и книжки надо читать, и музыку слушать, и давать ребенку послушать. И понятно, что здесь есть определенная система, например, какую именно игрушку нужно дать ребенку, ведь надо чтоб развивающую, то есть сегодня преобладает идея инвестирования в детей. Мать не та, которая может сопли вытереть, а та, которая ребенком занимается.

Ранее распространенную концепцию включение в трудовую деятельность детей  сменила идея "детства" как особого периода жизни. Детство теперь – это то особое пространство, которое не связано с товарно-денежными отношениями и трудовыми отношениями, это, такое безопасное, особое пространство. И в обществе формируется приоритет детей, приоритет особого пространства детства - от младенчества и до.... И тут уж у кого как – у некоторых и до пенсии. И, конечно, формируется моральная и правовая регламентация приоритета детства по отношению к кому или чему бы то ни было, например, «они же дети», и «все ради детей». В России сейчас просто истеричная интенсификация «детского вопроса»: запрещено пропагандировать гомосексуализм, нельзя уезжать, нельзя усыновлять американцам. И современный закон об охране здоровья граждан, который вводит категорию здоровья, в том числе, и как социального благополучия, утверждая приоритет интересов ребенка.

Виктория Ломаско. Рисунок сделанный на семинаре Н. Нартовой: От «быть» к «делать»: материнство в повседневном опыте.

Изменяется и идея родительства, от ситуации абсолютной власти - «я тебя породил, я тебя и убью» - на вмененную ответственность. Раньше (по традиции) было принято первым есть отцу (право отца), теперь ребенок. Сегодня, родители не обладают никакой властью над ребенком, но они ответственны за него, а ответственность это не власть, ответственность – это (в том числе) подотчетность тому, кто обладает властью. Например, в России если твой ребенок получил травму, не важно как, хоть с горки упал, к нему домой тут же приходят милиционеры. Это, конечно, может и не иметь никаких последствий, но, тем не менее, родители, которые не уследили за ребенком, будут под контролем нашей доблестной полиции, которая спросит, где были они и родители должны писать объяснительную. И в этом смысле патриархатная власть старшего в семье, который контролировал и являлся основным кормильцем семьи, сменяется на пространство материнской заботы, воспитания и ответственности за ребенка.

При этом распределение ответственности и заботы о ребенке происходит таким образом, что отцы не включаются в этот процесс в должной мере. Конечно, идут попытки формирования ответственного отцовства, но де-факто – это все равно неравномерное разделение ответственности. Мать остается ключевой ответственной фигурой за детей и за осуществление функций заботы и т.д.

Материнство регламентировано по возрасту (когда можно и/или нельзя, когда поздно и/или рано рожать), по тому, каким образом оно должно осуществляться. Оно унифицировано как практика, и в этом смысле оно стандартизировано, через систему родовспоможения, через гинекологическое наблюдение, через систему поликлиник. Именно таким образом тебя включают в систему, ты становишься одной из таких же матерей, «все рожали, и ты родишь». Это система не позволяет сделать событие индивидуальным, значимым, персональным не только в рамках собственных переживаний, но также и со стороны тех, кто окружает тебя. И в этом смысле высокая коммерциализация репродуктивных сферы связана с тем, что средний класс, который обладает ресурсами, готов платить за услуги, за врача с тем, чтобы получить особое внимания или, иначе говоря, сделать событие особенным и индивидуализированным.

Материнство субординированно, потому что разные группы матерей, получают разный статус в культуре. Материнство – это иерархичное пространство, одни матери получают статус правильных, другие неправильных. Например, работающие матери, и особенно карьерно-ориентированные, маргинализируются. Материнство подчиняет профессиональную деятельность. И это возможно изменить, если, бизнес-women перестанут оправдываются за свой карьерный рост и будут рассказывать о том, что дети-то у них все равно есть, а то, что она владелица завода, так это (уже извините), так получилось.

Материнство пролонгировано (продлен или удлинен срок заботы), потому что оно начинается и оно не заканчивается. Оно, конечно, трансформируется, меняется, но это не ситуация какого-то опыта, который можно пережить... Иными словами, нет конца материнства, даже когда дети уходят из жизни твоей, этот опыт не заканчивается, он становится другим.

И при этом это рутинная практика, которая остается не отрефлексированной. Когда ты в это впрягаешься, то выйти или отказаться уже не можешь. Рутинную практику нельзя осмыслить как нечто уникальное, значимое или незначимое. Я думаю, что каждая мать переживала по поводу того, как бы не забыть ребенка из детского сада забрать вовремя.

Материнство нормализировано, как я уже говорила. И это ключевая, на мой взгляд, характеристика, потому что материнство является нормой в женской биографии, Нормативность и биологизированность материнства конструируются за счет формирования и функционирования эссенциалистских материнских идентичностей в категориях «быть», которые связываются с инстинктами, что мол ты как мать сразу поймешь как пользоваться молокоотсосом, и, в целом поймешь, что такое быть матерью.

Эссенциализированные идентичности встроены в современный социальный порядок. Этот порядок принуждает следовать нормативным концепциям и на практике вы можете делать совсем другое и испытывать другие чувства, но риторически вы будите воспроизводить и утверждать нормативные концепции. И в этом смысле, о многих вещах говорить довольно сложно, потому что легче и проще говорить о том, что социально признано.

Виктория Ломаско. Рисунок сделанный на семинаре Н. Нартовой: От «быть» к «делать»: материнство в повседневном опыте.

Вопрос биологического и социального в материнстве очень сложный и неоднозначный. Никто же не говорит, что ты умеешь строить финансовые пирамиды благодаря имеющимся инстинктам. При этом предполагается, что такой сложный социальный опыт как материнство детерминирован некими биологическими основаниями. Что, конечно, никоим образом его не объясняет и не проясняет. Если мы говорим, что материнство социально сконструировано, то можно заняться деконструкцией И мы, по идее, можем все развенчать. Но нужно учитывать, что есть еще наши тела, наш телесный и эмоциональный опыт, который довольно сложно поддается «тотальной» деконструкции. Поэтому скорее всего, нужно говорить не о биологической и социальной составляющей материнства, а о множестве опытов, практик и переживаний его наполняющих и пересекающихся в нем.

Материнство – социальный институт, включающий совокупность разных правил и практик, которые конструируются множеством дискурсов, например, политическим, биологическим, педагогическим и прочими. Некого додискурсивного материнства нет, это своего рода культурный феномен, который определенным образом, поддерживает неравенство. И вопрос не только в том, что оно поддерживает гендерное неравенство, а в том, что тут имеет место неравенство в принципе. Материнство иерархизированно и зиждется на идеологии хорошего материнства. Идея «хорошего материнства» появилась в среде буржуазии еще на заре 19 века и жива до сих пор. Именно тогда материнство начинает функционировать как особый всепоглощающий вид занятости, который возвышает женщину, потому что она проявляет тут свои лучшие моральные качества. Сейчас концепция "хорошего материнства" разделяется и поддерживается средним классом, являющимся «культурным гегемоном», или иначе, задающим культурные нормы в России.

Концепция "хорошего материнства" строится на разделении публичной (сопряженной с трудовой деятельностью вне дома) и приватной сферы (домохозяйства/семьи). Материнство тут помещается, вытесняется в приватное, считается, что хорошая мать – эта та, которая дома. Именно в этом приватном пространстве интенсифицируется связь «мать-ребенок». Хорошая мать та, чья связь с ребенком высокоинтенсифицирована, так как ребенком надо заниматься, заниматься много, при этом тебя постоянно контролируют, достаточно ли ты им занимаешься, а если нет, то здесь возникает чувство вины, которое взращивается, потому что настоящая мать, та, которая занимается детьми много. Это все приводит к лишению личной свободы, сродни тому, что материнство – это тюремное заключение, это очень сильная метафора, но понятно, что это ситуация большого разрыва с окружающим миром, и за это время, пока матери дома с детьми, они теряют связь с реальностью, рвутся социальные контакты и общение.

Остановимся подробнее на среднем классе, который включает в себя высокообразованных, занятых интеллектуальным трудом молодых женщин. Исследования показывают, что воспроизводство – это та сфера, которая практически полностью подчиненная женскому контролю, доступ в которую мужей и партнеров весьма ограничен. Женщины выбирают врачей (к кому ходить на консультации), выбирают роддома, выбирают педиатров и педагогов, если с ребенком что-то не так, то ищут психолога. Они контролирует все, начиная с беременности (когда и сколько анализов ей надо сдать), и дальше это продолжается с детьми в сложной структуре взаимоотношений с нянями, детскими садами, развивающими кружками и так далее. Это новая система управления, которую советская женщина не знала в силу ограниченности доступных сервисов. Теперь сервисов много. И это становится менеджментом, необходимостью инвестирования в детей, так как разделяется идея правильного воспитания в логике "хорошего материнства" порождающего необходимость управления. А партнеры получают ЦУ (ценные указания), например, такие - если я сегодня не смогу, то ты должен отвести на кружок дитя - и далее следует точное описание, где именно кружок находиться, какую сумку надо взять и т.д. И понятно, что если кто-то один управляет, то другой из этого деяния просто выпадает.

Получается, что и беременность, и младенчество, и детство, требуют инвестиций, это как бы ключевая категория для среднего класса, они все время вкладываются. "Ты нормально не родишь, если ты не будешь вкладываться", не важно, вкладываться курсами для беременных или платной бригадой во время родов, но ты должен об этом позаботиться и ты должен в это инвестировать. Тоже самое касается и детей, потому что нужно их образовывать и вкладывать в них, это все и формирует детоцентрированность. Задача женщины выносить и родить здорового ребенка, а потом воспитать умного и успешного. И дети, это то, вокруг чего выстраивается материнство, семья и/или партнерство.

Формирование такого детоцентризма это результат множества процессов, одним из которых, на мой взгляд, является развитие технологий, которые незаметно, но существенно переопредели связь матери и ребенка. УЗИ позволило наделить плод значением автономного субъекта по отношению к женщине, через визуализацию плода. И понятно, что телесное восприятие того что внутри, и возможность увидеть эмбрион на УЗИ, (ручки, ножки), это то что делает из него человека. И он, начинает жить по своим законам, как бы автономно, получая свой собственный статус. Многие семейные альбомы начинаются именно с фотографии УЗИ. И этот ребенок в животе, который стал визуализированным или видимым, попадает под два типа контроля – родительский и врачебный контроль.

Происходит разрыв, не мать становиться объектом для контроля, а ребенок в ней, которого обслуживает целый комплекс специалистов, технологий и так далее. До появления УЗИ ключевой фигурой была мать, а ребенок воспринимался как некий объект (паразит), который живет внутри нее и ей подчиняется. Если хорошо матери, хорошо ребенку. Теперь же плод становится автономным существом, и женская беременность подчинена благополучию этого плода. Женское интимное право знать о своем ребенке больше всех, потому что он находится у нее в утробе, уходит и становится не значимым. Так как женщина, как мать, проигрывает медицинскому эксперту в знаниях и навыках оценки благополучия плода, находящегося внутри него. Основной эксперт – это врач, который использует технологии УЗИ и способен все знать о женском теле, в итоге, тело подчинено будущему ребенку внутри него. Именно женское тело подвергается манипуляциям, терапии и т.д., чтобы ребенку было хорошо. И в целом, весь образ жизни матери реорганизуется, поскольку это необходимо для сохранения беременности и для благополучия плода.

Параллельно с экспертной, медицинской интервенцией в репродукцию и врачебным контролем происходит формирование материнства как пространства особых женских решений и ответственности. Потому что врачи диагностируют, но не могут ни к чему принудить. Ответственность возлагают на матерей. Так в случаях патологий плода есть два выбора – либо аборт, либо сохранение беременности. И этот выбор остается за родителями, чаще за женщиной. И здесь именно женщины становятся теми, кто определяет, какой ребенок может или нет родиться. Более того, именно женщины становятся этическими цензорами пресловутых новых технологий, поскольку могут отказываться от тех или иных медицинских вмешательств, оставляя за собой право рожать  и воспитывать потенциально особого ребенка. Однако, надо сказать, что принимая решение о сохранении подобной беременности, женщины зачастую становятся белыми воронами, потому что идея рождения и воспитания хорошего/здорового/нормального ребенка ставит вопрос: если у вас был выбор, зачем же вы это сделали. Вопрос о том, почему женщины борются за жизнь детей, например, с патологиями внутренних органов, остаются дискуссионными в нашем обществе.

Виктория Ломаско. Рисунок сделанный на семинаре Н. Нартовой: От «быть» к «делать»: материнство в повседневном опыте. 

«Хорошее материнство» представляет собой некий подразумеваемый, но не определенный образец. Это пространство «темного пятна», с которым женщина себя соотносит, но это пятно не имеет четких очертаний. В итоге вся материнская повседневность связана с соотнесением себя с неким образцом, проверкой «плохая или не плохая я мать», но этот образец не явен, не четок.

При этом материнство и говорение о нем настолько культурно детерминировано, что практически не происходит производство альтернативных историй. Мать – это та, которая только видя ребенка пускает слезу, которая все время с ним. Нет места высказыванию альтернативного взгляда или негативного, иного опыта. Ты можешь вербально воспроизводить только «хорошее» материнство. И в итоге, те матери, которые находятся на периферии легитимного материнства, например, матери одиночки, несовершеннолетние матери или работающие матери, должны, зачастую, демонстрировать еще больше компетентности и заботы чем те, кто относятся к «нормальному» материнству (средний класс, определенный уровень достатка) то есть "муж на работу, ты с детьми", чтобы быть признанными матерями.  

Так что же такое быть матерью? Это вопрос о том, как смотреть на материнство? Как его понимать и интерпретировать? Как исследовать материнский опыт и материнскую идентичность?

Исследователи указывают, что доминантные культурные концепции материнства разбиваются о повседневный опыт, обнаруживая разрывы ожиданий (каким будет материнство) с практикой этого самого материнства. После рождения ребенка многие женщины сталкиваются с тем, что их тело ведет себя иначе, чем они ожидали, и ребенок ведет себя по-другому, и эмоции они испытывают другие, и что в целом «реальное» материнство оказывается во многом совершенно иным, отличным от их ожиданий и представлений. И в этом смысле, на мой взгляд, интересен концептуальный подход к материнству не через категорию «быть», а категорию «делать». То есть, можно попробовать рассматривать материнство как совокупность практик, эмоций, отношений, которые связаны с осуществлением этого самого материнства. И тогда необходимо и принципиально важно смотреть на то, как люди делают это материнство в своей жизни. То есть анализировать то, что связано с реально проживаемым опытом, который зачастую не озвучивается. Этот опыт может быть разным, у разных женщин, в разном возрасте ребенка. Множество вопросов о конкретном женском опыте, например, как ощущается собственное тело, как организуется время, как проживается сексуальность, как выстраиваются взаимодействия с другими, какие эмоции переживаются, что делается и как – позволят исследовать феномен материнства во всем его многообразии и неоднозначности. Как формируется повседневная жизнь, как женщины сами понимают свой опыт и свое материнство – это на мой взгляд самые интересные и плохо изученные вопросы».  

Расшифровала запись Ольга Бурко

Гендерный маршрут