Игорь Кон: «От ответов к вопросам: плюсы и минусы профессионализации гендерных исследований»

Лекция была прочитана в рамках XIII международной школы по гендерным исследованиям (20 октября 2009 года, Форос, Крым, Украина).

Начну с того, что если речь идёт о глобальных (широких) проблемах, то очевидно, что их нужно обсуждать «на пальцах». Весь специальный научный аппарат возникает потом, когда уже разрабатываются некие решения проблем. Но важно уметь формулировать проблемы в виде вопросов с минимумом специальных терминов, потому что последние вводят в заблуждение публику. И слова Маркса о том, что «этикетка системы взглядов отличается от этикетки других товаров, между прочим, тем, что она обманывает не только покупателя, но часто и продавца», здесь полностью работают. Поскольку я сам занимаюсь проблемами заведомо междисциплинарными, то знаю, что каждая наука имеет свой понятийный аппарат и люди, вовлечённые в разные науки, иногда друг друга на дух не воспринимают, друг друга не читают, и поэтому и «перевод», и обсуждение затруднены и часто не представляются возможными. Но если тебя интересует суть дела, то тут вопросы нужно формулировать «на пальцах», так, чтобы проблема была понятна всем. А только потом, в ходе исследования, можно и техническую сторону дела, так сказать, со всей её сложностью применять.

И поскольку тема школы (по гендерным исследованиям в Форосе, 2009 год) — это, по существу, попытка самосознания гендерных исследований — что это такое? зачем они нужны? — то и будем размышлять, почему возникли гендерные исследования.

Разве кто-нибудь опроверг теорию Дарвина или эволюционную биологию? Кто-нибудь опроверг существование полового диморфизма? Никто не опроверг. Но нужно учитывать, что в биологически ориентированной науке все различия между полами первоначально считались универсальными и выводились из обусловленного естественным отбором полового диморфизма.

Тут базовое фундаментальное различие обосновывается фактором разного родительского вклада: родительский вклад самки значительно выше вклада самца везде и всюду и требует больших усилий и временных затрат. И отцовство — где-то есть, где-то его вообще нет, — в любом случае, оно гораздо меньше распространено, и если произойдёт нарушение этого, то вида не станет или он изменится, т. е. изменится и тип размножения, и будет уже другой вид. И на базе этого различного вклада формировалась и репродуктивная сексуальная стратегия выбора партнёра. Опять же, кто-нибудь это опроверг? Это вообще можно опровергнуть? В рамках научного знания — нельзя. И не стоит неуважительно относиться к этим разделам только потому, что они, так скажем, перманентно-консервативны, ведь идеологические выводы могут делаться из чего угодно.

Итак, почему возникла необходимость в гендерных исследованиях? Потому что оказывается, что при всём том, что сохраняется и половой диморфизм, и связанные с этим различия, для описания многих современных процессов этой логики недостаточно. Чтобы точнее описать особенности социального поведения и психики мужчин и женщин и общественное разделение труда между ними, биологическое понятие пола было дополнено социологическими понятиями гендера и гендерного порядка, которые подразумевают социальные, исторически сложившиеся отношения между мужчинами и женщинами.

К сожалению, часто забывается (особенно когда люди не знают историю науки), что «пол» и «гендер» — это не разные сущности, а разные взгляды на один и тот же предмет. И если под понятием «пол» подразумевается нечто эссенциалистское (от лат. essentia — сущность), объективное, стабильное, то с «гендером» связано (тут конструктивистская логика) то, как культура, социум конструируют современные отношения в обществе.

И тут можно задать вопрос: а был ли мальчик? Или, иначе, действительно ли произошли бесспорные изменения, которые позволяют говорить, что простого и даже сложного полового диморфизма для описания больше недостаточно? Вот для того, чтобы это проверить и доказать, нельзя идти от словаря разных наук, которые действительно разные и друг с другом плохо стыкуются. Но необходимо брать данные соцстатистики — если мы говорим о социальных вещах — и отслеживать динамику общественного разделения труда, отношений власти, и только если мы обнаружим, что да, вот такие произошли изменения, то и появляется предмет для разговора.

И я утверждаю — и для меня это исходный пункт, — что ситуация изменилась радикально. И всё дело в том, что впервые в истории человечества (оставляя в стороне очень далёкую древность, о которой достоверно никто ничего не знает, и поэтому суждения обычно черпаются из популярных книжек и философских трактатов, — а если посмотреть на детали, то неясностей там будет очень много) мужчины и женщины начали жёстко конкурировать на макросоциальном уровне. Этого раньше никогда не было и быть не могло.

В доиндустриальном и индустриальном обществе «война полов» шла на индивидуальном уровне, но социальные рамки этого соперничества были жёстко фиксированы. Мужчины и женщины должны были «покорять» и «завоёвывать» друг друга, используя для этого веками отработанные специфические приёмы и методы, но сравнительно редко конкурировали друг с другом на макросоциальном уровне. Соперником мужчины был другой мужчина, а соперницей женщины — другая женщина. Давайте посмотрим на так называемых «бальзаковских женщин», я имею в виду не возраст, а активность: все эти герцогини были достаточно безжалостны, энергичны, нисколько не уступали своим мужьям. Но в те времена сколь угодно честолюбивая, безжалостная женщина могла сделать свою внесемейную карьеру только с помощью мужа.

Сегодня женщина, обладающая соответствующими качествами, может делать себе карьеру независимо от мужчин. И поэтому мы видим реальную конкуренцию, и мы не будем обсуждать, честная она или нечестная, равная-неравная, кто успешный, а кто нет, — обе стороны могут жульничать. Но фактом является то, что такой практики раньше никогда не было. И это иногда вызывает чувство ужаса. Я говорю сейчас о новом гендерном порядке. И пишу я о маскулинности, поэтому и беру не женскую, а мужскую точку зрения. Сейчас мужчина теряет господствующий статус, и естественно, что это воспринимается как угроза и как опасность. Сентиментальное сознание — а всё сознание в отношении мужского и женского традиционно вращается вокруг семьи, ласки, заботы — рисует некие ужасы в связи с появившейся конкуренцией. Но на самом деле конкуренция есть форма кооперации и игра по правилам. И эти правила не исключают того, что кто-то может проиграть в борьбе за одно и то же место на службе. Но вокруг этого существует масса обсуждений: кто же жульничает больше и кто имеет преимущества. Взаимные жалобы и обвинения разочарованных мужчин и женщин порождают определённое общественное раздражение.

Сегодня в сфере трудовой деятельности и производственных отношений происходит постепенное ослабление поляризации мужских и женских социально-производственных ролей, занятий и сфер деятельности. Мужчины утрачивают монополию на политическую власть, увеличение номинального и реального представительства женщин во властных структурах — общие тенденции нашего времени. В том же направлении, но с большим хронологическим отставанием эволюционируют брачно-семейные отношения. В современном браке гораздо больше равенства, понятие отцовской власти всё чаще заменяется понятием родительского авторитета, а «справедливое распределение домашних обязанностей» становится одним из важнейших условий семейного благополучия. Психологизация и интимизация супружеских и родительских отношений, с акцентом на взаимопонимание, несовместима с жёсткой дихотомизацией мужского и женского.

На уровне обыденного сознания эти процессы описываются в терминах маскулинизации женщин и феминизации мужчин. Одни ужасаются по поводу феминизации мужчин и мальчиков, другие ужасаются по поводу маскулинизации девочек и женщин, причитая, «куда исчезли добрые и скромные», и т. д. Примеров всего этого — масса, но к научному значению всё это не имеет никакого отношения.

При этом нельзя сказать, что меняется общая мировая логика культурного символизма. Во всех языках, мифологиях и культурах понятия «мужского» и «женского» выступают одновременно как взаимоисключающие противоположности («мужское» или «женское») и как взаимопроникающие начала, носители которых обладают разными степенями «мужеженственности». Тем не менее мужскому началу, как правило, приписывают более положительный и высокий статус. Эта логика присутствует и в научных описаниях маскулинности и фемининности. Сначала они казались взаимоисключающими, затем предстали в виде континуума, потом выяснилось, что маскулинные и фемининные свойства многомерны и могут у разных индивидов сочетаться по-разному, в зависимости как от природных, так и от социальных факторов. Например, в психологии используются тесты на маскулинности и фемининности: сначала используется принцип «или/или», но потом выходят на континуум, который многомерен, и индивидуальный мир оказывается многоцветным.

Но при этом очень важно понимать, что все эти процессы — ослабление поляризации мужских и женских ролей — сопряжены с громадными трудностями, которые переживают и мужчины, и женщины. Ломка традиционного гендерного порядка порождает многочисленные социально-психологические проблемы и трудности, причём мужчины и женщины испытывают давление в противоположных направлениях. Вовлечённые в общественное производство и политику женщины вынуждены развивать в себе необходимые для конкурентной борьбы «мужские» качества (настойчивость, энергию, силу воли), а мужчины, утратив своё некогда бесспорное господство, — вырабатывать традиционные «женские» качества: способность к компромиссу, эмпатию, умение ставить себя на место другого. На почве такой нормативной неопределённости часто возникают конфликты, которые могут быть практически решены лишь на микроуровне межличностных отношений.

Поскольку движущей силой этих перемен являются женщины, сдвиги в их социальном положении, характере жизнедеятельности, уровне притязаний и самосознании опережают соответствующие изменения в поведении и психике мужчин. Некоторые мужчины воспринимают происходящие перемены тревожно или агрессивно. Но эти реакции, как и сами мужчины, неодинаковы, варьируя от воинствующего традиционализма и моральной паники до свободного принятия новых социокультурных и психологических реалий в зависимости от социально-групповых и индивидуально-личностных особенностей субъектов.

Результаты многочисленных массовых опросов и иных социологических исследований в странах Западной Европы показывают, что ни единого мужского стиля жизни, ни единого канона маскулинности здесь сегодня не существует. Несмотря на противоречивость своих ценностей и взглядов, западноевропейские мужчины во всё большей степени ориентируются на принцип гендерного равенства. И хотя для многих из них этот выбор — вынужденный, а некоторые конкретные проблемы остаются спорными и решений не имеют, какой-либо ущербности своего гендерного статуса мужчины не ощущают. Тем более, что по многим существенным параметрам мужской статус всё ещё остаётся привилегированным.

В России число исследований и количество надёжных эмпирических данных значительно меньше. Тем не менее сравнение результатов а) массовых опросов общественного мнения, б) качественных гендерных исследований и в) представленных в российских СМИ образов маскулинности показывает, что направление трансформации маскулинности и связанные с нею проблемы в России принципиально те же, что в странах Запада. Однако российское гендерное сознание, как мужское, так и женское, значительно более консервативно; принцип гендерного равенства оно чаще принимает на словах, чем на деле, нередко он вызывает откровенный скепсис; расхождение мужских и женских социальных ожиданий и предъявляемых друг другу требований здесь больше, чем на Западе; системное недопонимание социального характера гендерных проблем сочетается с сильной переоценкой возможностей государственной власти в их решении.
В ходе социальных трансформаций последних двух десятилетий в российском каноне маскулинности сформировались две противоположные тенденции: с одной стороны, признание своей мужской несостоятельности (выученная беспомощность и т. д.), а с другой — усиление агрессивной маскулинной идеологии, чему способствует поддерживаемое в обществе состояние моральной паники и идеализация исторического прошлого. Это создаёт российским мужчинам дополнительные социально-психологические трудности, поскольку в долгосрочной исторической перспективе ни у России, ни у «мужского сословия» свободы выбора нет.

Изменения гендерного порядка и канона маскулинности тесно взаимодействуют с психологическими свойствами мужчин. Сравнительное изучение мужских и женских способностей и интересов, агрессивности и соревновательности, сексуальности, образа тела, самоуважения и здоровья давно уже привлекает внимание учёных, но серьёзные психологи очень осторожны с обобщениями. Современное сближение характера деятельности мужчин и женщин делает поляризацию их психических черт и способностей по принципу или/или значительно более проблематичной, чем когда-либо раньше. Масштабы, темпы и глубина изменения гендерного порядка очень неравномерны а) в разных странах, б) в разных социально-экономических слоях, в) в разных социально-возрастных группах и г) среди разных типов мужчин. Тем не менее ломка традиционного гендерного порядка закономерна и необратима. Её причиной является не феминизм, а новые технологии, которые делают природные половые различия менее значимыми, чем раньше. Никто вам не скажет, где и когда этот процесс завершится и где пределы его необходимости.

Но почему это не катастрофа? Потому что ведущими процессами становятся индивидуализация и плюрализация, позволяющие людям выбирать стиль жизни и род занятий безотносительно их половой принадлежности, в соответствии с привычными социально-нормативными предписаниями или вопреки им, и общество вынуждено относиться к этому индивидуальному выбору уважительно.

И этот выбор, эти пристрастия могут соответствовать гендерным стереотипам, или совершенно не соответствовать, или могут соответствовать лишь частично, или не соответствовать вовсе. Мир становится более текучим, быстрым, изменчивым, стабильные формы всюду оказываются проблематичными, ориентация на традицию не выдерживает критики, потому что современный мир действительно отличается от того, что было раньше. Но понятно, что «мамы всякие нужны», как и «папы всякие важны», и мы получаем очень широкий спектр отношений, и это проявляется всюду. Появляются другие условия жизни и, соответственно, задачи, и это не катастрофа, это нормально. Нормативный плюрализм благоприятствует самореализации мужчин, имеющих склонность к разным формам жизнедеятельности, разным способам решения конфликтов и т. п. Нормативная переориентация непосредственно связана с пересмотром общих критериев социальной успешности, сравнительной ценности физической силы и интеллекта и т. д., что выходит далеко за пределы гендерной проблематики. В связи с этим укрепляется очень важное понятие, которое надо было бы сюда внедрять: гендерные различия, а может, и половые, всё чаще мы должны рассматривать как тонкие различия. Не как «толстые», жёсткие, а как тонкие.  Кстати, мне не очень понятно, почему сейчас Бурдье очень популярен. А у Бурдье есть работа, где было введено понятие тонких различий, и связано оно также с усложнением структур.

Короче говоря, я не склонен смотреть на глобальные перспективы мужчин пессимистически. Я думаю, что ни половые, ни гендерные различия никогда не исчезнут, мужчины и женщины никогда не будут одинаково широко представлены во всех сферах деятельности. В этом нет социальной необходимости. Женщины, у которых есть к тому склонности и задатки, будут всё более успешно заниматься «мужской» деятельностью, расплачиваясь за это в сфере семейно-бытовых отношений, а «традиционные» женщины будут жить более или менее по старому, расплачиваясь за своё семейное и материнское счастье неполной самореализацией в трудовой и социальной сфере. Я не вижу ни моральных, ни социальных оснований противопоставлять эти модели, лишь бы только индивидуальный выбор был свободным.

Никакой угрозы мужчинам со стороны женщин, включая радикальных феминисток, я не вижу. Думаю, что современный мужчина, как и его предки, обладает достаточными адаптивными способностями, чтобы справиться с социальными вызовами эпохи. Однако для этого ему необходимо а) считаться с новыми социальными реалиями и б) не равняться на один-единственный, причём заведомо упрощённый и идеализированный образец гегемонной маскулинности. Особенно, если его личные задатки и качества этому типу не соответствуют.

Ещё хотел бы добавить по поводу мужской сверхсмертности: вы прекрасно знаете что она существует в нашей любимой стране, такая избыточно мужская сверх смертность. Сравнение данных статистики показывают, что в развитых странах с ориентацией на гендерное равенство эти показатели гораздо лучше, там нет избыточной мужской смертности, а просто есть смертность, и она уменьшается. У меня об этом есть статья «Гегемонная маскулинность, как фактор мужского нездоровья», которая опубликована одновременно в двух журналах: в российском журнале «Андрологии генитальной медицины» (научно-специализированный журнал) и украинском журнале «Социология» на русском и украинском языках. На первый взгляд, абсолютно неправильное решение — одинаковую статью в двух научных журналах печатать нельзя. Тем не менее я сделал это осознанно и правильно, потому что читатели этих журналов никогда не пересекутся. А речь идёт о вещах, которые нужны и тем и другим. И что интересно в этой статье? А то, что постановка вопроса о мужском здоровье на самом деле принадлежит феминисткам. Разговор начался ещё в 70-е годы, и проблема разрабатывалась на Западе и в США, там феминистки смотрели на мужчин как на «других» и вопрос был поставлен системно. То есть врачи так вопрос никогда не ставили, они до сих пор занимаются исключительно мужскими болезнями. Но вопрос был связан с анализом гегемонной маскулинности и идеей о том, что мужчина-хозяин должен был быть сильным и самодостаточным, и из этого автоматически вытекало, что он не должен жаловаться и ходить к врачам. Кстати, самые последние данные статистики одинаковы в России и США: мужчины реже обращаются к врачу, и в результате имеем позднюю диагностику мужских заболеваний. Мужская сила оборачивается проблемами со здоровьем на фоне больших перегрузок. И оказывается, что вся эта трансформации, с одной стороны, вроде как и угрожает положению мужчин, они должны обороняться и защищаться, но есть и другая сторона дела: сегодня существует внутренняя необходимость перестройки, потому что если семья важна, то нужна и эмпатия и нежность и т. д.

В моей книге о мальчиках я пишу об одном из главных психологических различий, достоверно зафиксированном между мальчиками и девочками, которое выражается в неодинаковом эмоциональном слое. Девочки с раннего детства лучше осознают свои эмоции, с этим связанно и развитие эмпатии, и возможности выражения чувств, и т. д. Качественная разница в характере эмоций, потому что у девочек поощряется осознание выражения мягких чувств страха, тревоги. У мальчиков это табуировано, потому что мальчик должен быть сильным. Поэтому единственная эмоция, которая осознаётся и поощряется, — это гнев. А тот мальчик, который не плачет, — это мужчина, который не чувствует, который чего-то не умеет. И сегодня есть методики, как надо учить мальчиков плакать. Надо учесть, что это, естественно, делается в семье. Надо развивать эмоциональность. Мальчики разные, и девочки разные. Индивидуальность — это в том числе разные наборы качеств. Вот так это выглядит. Фундаментальные проблемы нужно сформулировать на пальцах, если мы хотим, чтобы от этого знания была какая-нибудь польза, а не только для собственного развлечения. А дальше уже будет другое, которое будет получаться или не получаться. Но где-то будет возникать жёсткое сопротивление, всё равно разница останется гендерная. Но индивидуальные различия будут менее табуированы, и от этого в конечном счёте станет лучше всем.

Гендерный маршрут