Третья культура «Феминизм — это я»

И выслали её в Вену, рассказывала я подруге. Эх, хорошее место для отбывания каторги, я бы не отказалась, встрепенулась она. Ну, это как сказать. Речь шла о Татьяне Мамоновой, лишённой гражданства и высланной из СССР 20 июля 1980 года — власти боялись деятельности её «ОПГ» во время Олимпийских игр — за создание и распространение совместно с коллегами самиздатовского альманаха «Женщина и Россия».

Авторы были не диссидентами, не порнографами — всего лишь, в отличие от парадных «Крестьянки» и «Работницы», рассказывали о реальной жизни советских женщин: в каких условиях рожают, каково быть матерью-одиночкой и что делается в домах ребёнка. Сегодня Татьяна живёт в Нью-Йорке, она профессор Гарвардского и Мичиганского университетов, издаёт три журнала: «Женщина и Земля» (выходит на 11 языках), Succeеs destime и Around the World, одна из лидеров мирового феминистского движения, объездившая с лекциями полмира, художница, поэтесса, прозаик, теперь нередко бывающая в родном Питере. Спортсменка, умница и просто красавица. Она могла бы принять французское или американское гражданство, но не стала — надеется на возвращение российского.

«Второй культурой» называли андеграунд, участников самиздата и тамиздата, в отличие от «первой культуры» — официозной, и деятельность Мамоновой, казалось бы, должна быть квалифицирована именно так. Но… По свидетельству одной из участниц событий, вторая культура приняла альманах в основном хорошо. В политическом диссидентском движении, однако, приветствовали инициативу в основном мужчины; правозащитницы же брезгливо пожимали плечами: мы тут занимаемся серьёзными вещами, а вы — про роддома, церковь, детские сады, пионерские лагеря, матерей-одиночек, семейный быт… Что поделать: борцы всегда в чём-то похожи на тех, с кем борются. Мужской шовинизм был характерен для всего советского общества, и те правозащитницы были его порождением.
Татьяна Мамонова работала литконсультантом в журнале «Аврора», писала рецензии, делала переводы со славянских языков, потом — с французского: Превер и Эльза Триоле (притчи) в её переводах были частично опубликованы. Став единственной женщиной — участницей одной из первых ленинградских художественных нонконформистских выставок, поняла: сексизм был болезнью и многих её коллег-мужчин. Так что российский феминизм с полным правом можно назвать третьей культурой.

Редколлегия альманаха «Женщины и Россия» вскоре раскололась по идейным причинам: Татьяна и некоторые её сотрудницы считали, что издание должно иметь светский характер, другие настаивали на православной идеологии. Так или иначе, но из страны выслали представительниц разных «лагерей». Репрессии КГБ и успех альманаха на Западе во многом определили судьбы членов редколлегии. Вместо образа счастливой советской женщины авторы создали совсем иной образ — женщины дискриминируемой, унижаемой, на каждом шагу лишаемой человеческого достоинства.

Татьяна, когда вы стали феминисткой?

— Я ею родилась. Это я так горько смеюсь. Отец был юристом — и алкоголиком, он сделал моё детство очень суровым. На самом деле он всё умел делать, в том числе исполнять и так называемые женские обязанности, и в другом обществе он бы стал иным человеком. Он мог сам стирать и гладить, хвалить меня за ум, но тривиально следовал законам патриархатного общества во всём другом. Мама была бухгалтером — и модельером: она обожала математику (мои стихи иногда называют «высшей математикой») и красивую одежду, которую сама же и сочиняла. Она очень любила меня в раннем детстве и принимала патриархат как нечто неизбежное — увы, это убеждение многих российских женщин. Но, когда родился брат, по настоянию отца меня отдали в интернат, и это стало моей первой психологической травмой. Меня тянуло к спорту, и я много им занималась: велосипед летом и коньки зимой, даже стала чемпионом школы по скоростному катанию, — а родители гнали меня на кухню и усаживали за швейную машинку. Это вызывало у меня яростный протест. Между прочим, брат всегда тянулся к кулинарии и шитью, но от таких «немужских» занятий его всячески оберегали. Запихивание ребёнка в прокрустово ложе патриархатной культуры калечит и девочек, и мальчиков.
Родители развелись, когда мне было пятнадцать, и я поддержала это мамино решение. Уже в Нью-Йорке вместо отчества я взяла «мамчество», матриним: Татьяна Валентина, или Татьяна Валентиновна (Валентиной звали мою маму). Свои обиды на родителей я изжила, решив взять от них лучшее: любовь к поэзии (отец писал стихи) и мамину артистичность: мои костюмы часто привлекают внимание даже на Бродвее. Но замуж выходить я никогда не хотела, насмотревшись на их отношения и прочувствовав на себе боль детей, вырастающих в таких семьях.

И что же, никогда не влюблялись?

— Конечно, влюблялась. Моё увлечение одним нежным одноклассником можно назвать классическим примером первой любви. Но когда он протянул мне при всех флакончик духов в подарок, я убежала: была болезненно застенчива.

Но ведь вы замужем

— Да, судьба поймала меня на уговоры другого нежного юноши. Но он был на шесть лет младше меня и не мешал моей самостоятельности. Хотя и ему не удалось избежать традиционной мужской российской беды — алкоголизма. С мужем мы остались лишь творческими соратниками. Но у меня есть и сын. В Америке и муж, и сын взяли мою фамилию в женском звучании: Mamonova.

Откуда растут корни вашего свободолюбия — кроме постоянного сопротивления навязываемым ролям дома и в школе?
— Времена моей юности — это либерализация в стране, битлы, твист, мы получили доступ к лучшим мировым фильмам (Феллини, Бунюэль, Бергман), книгам (Ремарк, Фейхтвангер, Арагон), на прекрасные выставки и театральные постановки бегала постоянно. Сложности и обиды, конечно, бывали, но у меня есть секретная терапия — дальние поездки. На поезде только на Камчатку ездила не раз через всю Сибирь… Увлекалась буддизмом, йогой, философией дзен…

Да, Восток тогда пришёл на Запад и в Россию

— Но любую религию я считаю манипулятивным инструментом, хотя я толерантна к вашим православным убеждениям.

Как вы пережили высылку из страны — как изгнание или обретение?

— Оставаться тогда в России было бы самоубийством. Власти назвали мой альманах идейно вредным и тенденциозным. Я понимала, что это только начало… Оторванность от родины болезненна, но свобода тоже кое-чего стоит. Это смешанное, противоречивое чувство не оставляло никогда, хотя, объявив меня лидером женского движения, мне облегчили решение некоторых задач на чужбине. Поддержал Толстовский фонд, предоставил жильё, устроил международную пресс-конференцию, и тогда посыпались приглашения, что дало мне возможность объездить с лекциями и выставками весь мир. У меня много наград. А в Гане мне подарили землю — от одной горы до другой. Я пока не знаю, что с ней делать, но приятно, что даже где-то в Африке у меня есть своя земля. А вот российское гражданство мне до сих пор не вернули. Оказывается, самый страшный враг России — не обычные диссиденты, а феминистка…

Каковы ваши впечатления от заграничной жизни?

— Реалии капитализма оказались куда более жестокими, чем это представлялось. Сами Соединённые Штаты подчас кажутся гигантской коммуналкой. Всё обнажено, всё на виду, как помойка, вынесенная наружу.
Так называемый индивидуализм оборачивается элементарным жестоким эгоизмом. Как поспешно усвоили у нас всё дурное с Запада: алчность вместо взаимопомощи, конкуренцию вместо дружбы и т.п. А позитивные свойства Запада, такие как вежливость и ответственность, пока не очень привились в нашем быту. И мои впечатления от родов в советском роддоме не слишком отличаются от опыта по удалению желчного пузыря в клинике Коннектикута: хотя у меня была медицинская страховка, меня «попросили» из палаты почти сразу после операции, несмотря на то что держались высокая температура и давление. Эти два с половиной дня в клинике стоили мне 25 тыс. долларов. Но западный опыт дал мне многое. Есть такой принцип: если хочешь достичь успеха, делай то, чего больше всего боишься. И он оправдывается. Например, в школе я чувствовала себя скованно, поскольку приходилось решать не детские проблемы, боялась выходить к доске — теперь выступаю перед огромными аудиториями и сама вызываю студентов к доске. Америка открыла для меня детство, научила раскрепощаться, чувствовать себя свободной, танцевать на ярмарке, если вдруг понравилась музыка, понять, что это такое — «будьте как дети»: оставайтесь как дети, не в их беспомощности, а в их бесстрашии.
Оставайтесь как дети, не в их несамостоятельности, а в их любознательности. Оставайтесь как дети, не в их капризности, а в их отзывчивости. Это помогает расти в любом возрасте. И Запад же приучил меня работать: я люблю поездки, только если они связаны с делом, с творчеством и преодолением. При этом люблю новые впечатления, распахнута непривычному, необычному, люблю примерять на себя разные роли, пытаться прожить разные жизни — это даёт понимание других людей, чей образ жизни совсем иной.

Где ваши лекции и выставки оказались наиболее успешными?

— Лекции — в Японии, там меня пригласили выступить в парламенте, в Германии — в университете 1000 человек поднялись с овацией. Из своих выставок считаю самой удачной выставку в Ginza Gallery в Токио. Стихотворение Exile было опубликовано во многих международных изданиях. А самой мне дорога моя работа, сделанная совместно с мужем, «Корабль пустыни», она отчасти символизирует мой путь.

И как там, в дальних странах, слушают о проблемах России?

— С любопытством и опаской. Патриархатное общество везде одинаково, добавляются лишь специфические национальные особенности, поэтому российские проблемы иностранной аудитории в общем понятны и вызывают сочувствие. С опаской… Раньше я полагала, что западные люди ошибаются в отношении россиян. А нынче, бывая на родине чаще (не давали разрешения на въезд в течение 15 лет!), убедилась: да, увы, есть основания для опасений. Повальное пьянство, воровство, аддикции и фобии всякого рода, мизогиния. А уж дай дураку молиться, он и лоб расшибёт — это точно о наших. То «Слава КПСС!» на каждом углу, а то вовсе наизнанку: творог «Императорский», халва «Царская», шхуна на Мойке «Монарх», паром «Святой Павел»… Дико это с непривычки-то.

В России сложился карикатурный образ феминистки. Что такое феминизм на самом деле?

— Феминизм — это я (смеётся).
Я не против мужчин (а это расхожее мнение о феминистках).
Я не буржуазна (обвинение советизма в адрес феминизма).
Феминисты и бисексуалы — не одно и то же.
Равноправное партнёрство женщины и мужчины есть решение большинства проблем социума. «Женский вопрос» является в не меньшей мере «мужским вопросом».
Считаю, что русские женщины всегда были феминистками и остаются ими до сих пор. Просто они не всегда это осознают. Ведь феминизм — стремление женщины к самосовершенствованию и самореализации.
Пора взрослеть. Когда мы взрослеем? Некоторые — никогда. Взрослость мало зависит от возраста. Взрослость — это когда ты берёшь ответственность на себя. И ответственность прежде всего за себя, своё поведение, свою жизнь. Вы хотите жить в гендерном варварстве? Нет, отвечают мне девушки на моих лекциях в России. Молодые россиянки полны энтузиазма. Растёт нам на славу новое поколение феминисток и красавиц.
Конечно, они страдают от женоненавистнической пропаганды на ТВ и в СМИ. Но они уже всё понимают. Наверное, поэтому мне тут вручили орден «Сердце Данко» «за выдающуюся общественную деятельность» и медаль Святого Петра «Служитель России».

Татьяна прекрасно управляется с компьютером. Но любит писать от руки — теперь даже часть текстов журнала выходит в типографски отпечатанном, но рукописном виде. Свои стихи она тоже предпочитает писать от руки, украшая листочки рисунком. Для неё в этом — теплота прикосновения, аура детства, прелесть девичьих альбомов. Живое дело живой жизни.



Беседовала Анна Яковлева

Частный Корреспондент

Частный Корреспондент