Интервью с Альмирой Усмановой

профессором академического департамента медиа ЕГУ

Степень:

Кандидат философских наук (1993), БГУ (кафедра философии и методологии науки);

Сфера научных интересов:

Методология визуальных исследований и анализа фильма;  семиотическая теория; гендерные репрезентации в визуальных искусствах;  репрезентация и история в советском кино (1920 – 1960е гг.);

Основные  публикации:

 

 

Альмира Усманова фото А. Середы

- Считаете ли Вы себя феминисткой? Если да, когда и как Вы осознали это?

- Безусловно, считаю, и мне все время неловко, когда люди начинают оправдываться за свое феминистское мироощущение. Однако, это настолько часть меня, что мне очень сложно сказать, когда, в какой момент это «второе рождение» имело место (у меня нет какого-то яркого случая, который в одночасье изменил мой взгляд на мир – может быть, в старости, когда детские воспоминания, насколько я могу судить по литературе, приобретают более отчетливые очертания, я вспомню). Так что это был постепенный, но неизбежный переход. Лампочка, конечно, зажглась, но не сразу. Мне кажется, что множество самых разных ситуаций (таких, например, как распределение по окончании университета), которые я не могла тогда объяснить, но инстинктивно ощущала как неправильные или дискомфортные, начиная со школьных лет и кончая учебой в аспирантуре, ретроспективно выстроились в более или менее целостную картину. Две ситуации я, тем не менее, помню очень хорошо: когда мне на 4 курсе университета одна из преподавательниц предложила писать у нее курсовую по социологии пола, я отклонила это предложение, во-первых, потому что не понимала, в чем проблема (и сейчас я часто наблюдаю это у студентов, которые своими вопросами обнаруживают очень сходное непонимание – все же, (личный) жизненный опыт очень многое значит в приобретении феминистского мировоззрения, не-взрослому человеку это сложнее понять), а во-вторых, на тот момент мне было очень важно самоопределиться в философии, а предложение исходило от преподавателя социологии, и принять ее предложение означало перейти на другую специализацию – даже в чисто формальном плане. Хотя, наверное, отчасти это непонимание было связано с той интерпретацией гендерной проблематики, которую она пыталась нам предложить в аудитории (недавно я случайно наткнулась на учебное пособие по социологии пола, написанное этой преподавательницей, - в таком виде мне это не близко и сейчас).


Второй памятный случай – в начале 90-х мне попался в руки 6-й номер журнала «Искусство кино» за 1991 год, целиком посвященный феминизму (там были статьи Сандомирской, Маматовой, Стишовой, переводы текстов Джудит Мейн и Патрисии Мелленкамп): я думаю, что это было какой-то точкой отсчета – и хотя сейчас я готова критиковать почти каждую статью из того номера, я не могу не признать, что журнал по-настоящему задел меня за живое, может быть, впервые. Я тогда не занималась теорией кино, а писала диссертацию по семиотике. Впрочем, и номер был посвящен не только кино, а представлял собой попытку развернутого культурологического анализа гендерной проблематики (от анализа языка до сталинской культуры и женской прозы). Вероятно, я также прочитала его в тот момент, когда была внутренне готова к восприятию феминистских идей – в этом было что-то экзистенциальное. Впоследствии, конечно, были другие, более серьезные тексты, которые изменили мою профессиональную ориентацию, но начало все-таки было положено этим тоненьким журналом.


Могу также сказать, что вследствие приобретения этого иного взгляда, чтение газеты или даже просмотр телевизионных новостей представляют - с тех самых пор – довольно специфическую процедуру – такое ощущение, что большинство текстов масс медиа насквозь пропитаны мизогинистским отношением к женщине (даже те, что написаны самими женщинами). Особенно накануне 8 марта.

фото П. Осипова

- В настоящее время, чем является для Вас феминизм – научной парадигмой или практическим, политически ангажированным движением? 

- И тем, и другим, и я считаю, что обе стороны неразрывно связаны друг с другом, хотя хронологически, конечно, феминистская теория – порождение политической практики и идеологии. Другое дело, что каждый из нас занимается тем, чем может и что умеет: я не вижу себя в политике или в NGO, но мне очень интересно, что там происходит, и я очень уважаю тех людей, которые «практикуют» феминизм в тех сферах, где это совершенно необходимо (кризисные центры, политические партии и пр.). Я же думаю, что не менее важно заниматься преподаванием гендерной теории и исследованиями (в конечном счете, это вопрос о том, насколько гуманитарное знание вообще востребовано обществом). Я не усматриваю для себя проблемы в политической ангажированности (феминистской) теории, поскольку полагаю, что это честнее, чем прикрываться мнимой объективностью научного знания. А, кроме того, может быть, не все со мной согласятся, но мне хочется верить, что любая теория должна улучшать нашу жизнь или что-то в ней изменять - в конечном счете.

 

- Как Вы считаете, нужен ли сегодня феминизм? В каких формах он сейчас существует на Западе и в нашей стране (если существует), какие функции  выполняет?

- Прежде всего, я думаю (исходя из собственного опыта опять же), что феминизм совершенно необходим для формирования рефлексивной позиции каждой женщины - по отношению к жизни вообще и к академическому сообществу в частности: без этого, многим женщинам достаточно трудно обрести уверенность, найти себя в науке, выстроить правильно отношения с коллегами, с начальством, с семьей и с окружающим миром в целом. То есть, если даже ты не занимаешься гендерными исследованиями в профессиональном плане, тем не менее, приобретение феминистской точки зрения способствует твоему становлению и увеличивает степень твоей свободы от обстоятельств: просто начинаешь смотреть по-другому на все. Мне даже страшно подумать о том, какое количество женщин (в прошлом и настоящем) прожили свою жизнь в таком вот полувидении (вспоминается Шкловский с его размышлением об автоматизмах восприятия, когда он писал в своей статье «Искусство как прием» о том, что многие «вещи даются нам по формуле, даже не появляясь в сознании», что автоматизм «съедает все», и если целая сложная жизнь многих людей проходит бессознательно или автоматически, то эта жизнь как бы и не была) и немало настрадались из-за самых разнообразных ограничений и социальных предрассудков.


Что касается феминизма на Западе и у нас – тут достаточно сложно делать какие-то обобщения: опыт каждой страны специфичен, не говоря уже о том, что каждый из нас определенным образом позиционирован в своем видении и понимании внешних ситуаций. И все же могу сказать, что, если, например, в Италии или Штатах феминизм, скорее жив, чем мертв – то в Германии или Франции его позиции мне кажутся очень слабыми (в университетах, например) - в том смысле, что феминистские идеи приобрели здесь несколько формальный характер, так и не воплотившись в конкретные социальные решения (вообще должна сказать, что патриархальность и консерватизм немецкой университетской среды меня очень поразили). В постсоветских странах (но тоже не во всех), напротив, это сейчас, может быть, самая динамично развивающаяся сфера, а гендерное сообщество – самое сплоченное и активное, и находиться сейчас именно в этом пространстве очень интересно. Тем более, что вопрос о советской модели гендерного равноправия (как исследовательская проблема) все еще остается нерешенным.

фото П. Осипова

- Почему происходит отторжение «феминистских» идей со стороны общества и самих женщин, от лица которых говорят феминистки?

- Вопрос не в бровь, а в глаз. Предрассудки в отношении феминизма настолько живучи, что потребуется жизнь нескольких поколений для их преодоления. Феминистское движение 60-70х гг. оставило о себе столь яркий след в истории, что даже те люди, которые понятия не имеют о феминистских идеях и задачах, уверены, что любой феминизм – это обязательно радикальный феминизм, хотя в их собственной памяти сохранились лишь отпечатки, следы (уже и изначально) негативного восприятия феминизма, при том, что с феминизмом на практике почти никто из таких людей и не сталкивался. Мне, кстати, было бы чрезвычайно интересно реконструировать историю этих предрассудков – как, почему и откуда взялись все эти совершенно абсурдные представления о феминизме (тем более в Советском Союзе, где в то время, по идее, протест западных женщин должен был интерпретироваться в совершенно ином идеологическом ключе – как форма борьбы с капитализмом в целом). Я думаю, что, если поднять советские журналы и газеты 60-80-х годов, то можно будет это прояснить).


С одной стороны, это напоминает историю любого новаторского движения (типа модернизма или большевизма), репутация которого складывалась благодаря какому-нибудь радикальному жесту, лозунгу, вызову традиции, политическому манифесту, и лишь спустя какое-то время начинала восприниматься более или менее нейтрально. К тому же, подобно авангардистскому искусству или левой идее, феминизм – даже отторгаемый на словах – уже стал объектом коммодификации: посмотрите на нашу рекламу, и вы увидите, насколько успешно продается этот образ – и помогает продвигать на рынок самые разные товары (как это ни странно звучит – поскольку в рекламе репрезентирован не столько сам феминизм, сколько обывательское представление о нем). Правда, должна сказать, что с коммодификацией все не так однозначно негативно – не исключено, что именно благодаря рекламе уже сейчас формируется новое отношение к феминистской идее и к женщинам в целом (в частности, реклама парадоксальным образом совмещает репрезентации женщины как женственной и изысканной, но в то же время самодостаточной и независимой).

Я думаю, что неприятие феминизма женщинами сродни тому феномену, когда матери, которые по идее должны желать своим дочерям лучшей участи, очень часто выступают в роли самых ревнивых защитниц репрессивного порядка, выступают от лица закона и социума. Иначе говоря, негативный имидж феминизма, сложившийся в патриархальном обществе (как буржуазном, так и советском) зачастую обязан своим существованием самим женщинам, для которых извечная стигматизация женского в нашей культуре наложилась, видимо, на собственный травматический опыт – в результате любая артикуляция женского интереса для них оказывается заведомо ущербной позицией: ведь хочется говорить не от лица «слабого пола», а в качестве представителя универсального и всеобщего. Иначе как объяснить последовательное дистанцирование практически всех активных в художественной или политической сфере женщин от того, что на самом деле является сутью их деятельности и смыслом их существования?


С другой стороны, на эту проблему стоило бы посмотреть глазами советского человека, воспитанного в русле эгалитарной традиции, которая хотя бы формально, в дискурсе, узаконила и нормализовала равноправие полов, в связи с чем выпячивание интересов одной социальной группы (будь то женщины, евреи, интеллигенция, гомосексуалы, верующие) воспринимается негативно, как наступление на права всех остальных. И надо иметь в виду, что женщина с точки зрения политического идеала советского общества должна была восприниматься, прежде всего как человек, и лишь затем как представитель определенного пола, класса, нации, этноса и т.д. (во всяком случае, об этом писала та же Коллонтай) – разве это не выглядит как идеальная цель феминизма – чтобы женщину воспринимали и обходились с ней именно как с человеком.


И в-третьих, интересно, что позиция «слабого субъекта» имеет в традиционной культуре определенные преимущества (как и позиция ребенка) - с таким субъектом не считаются в серьезных ситуациях, когда надо принимать решения, однако дарят цветы, закармливают шоколадом, покупают дорогие игрушки (шубы или драгоценности), делают комплименты, потакают различным прихотям и так далее – и я подозреваю, что неприятие феминизма основано также на нежелании женщин нести бремя равноправия, например, в бизнесе или политике (я понимаю, что это звучит очень двусмысленно – ибо на деле женщины нередко оказываются ответственными за все). Вы заметили, что большинство деловых женщин, когда их спрашивают о том, как они ведут дела в мужском мире, с завидной регулярностью отвечают – мол, вообще-то здесь ценятся прежде всего деловые качества, а потом вдруг проскакивает – что быть женщиной иногда выгодно, и я нередко пользуюсь ситуацией, в которой мужчина не может отказать женщине (отсюда и сомнения многих мужчин, занимающихся бизнесом, что с женщиной можно вести дела)? Мужчины же зачастую элементарно не понимают, каковы их собственные выгоды от распространения феминизма – значит, надо терпеливо объяснять, в чем преимущество такого положения, когда в семье зарабатывают оба, когда мужчина не лишается удовольствия общаться с ребенком, когда самореализация женщины является источником психологического комфорта в семье и открывает возможность обретения нормального общения друг с другом и так далее. Многие постсоветские мужчины, особенно те, кто пережил определенный кризис и выжил благодаря поддержке женщины, которая готова была работать на любой работе, но приносить в семью деньги и при этом сохранять присутствие духа, - уже оценили это. Короче говоря, я не очень удручена сложившейся ситуацией (даже хорошо, когда есть оппоненты) и полагаю, что пересмотр отношения к феминизму – вопрос времени.

фото П. Осипова

- Какие противоречия существуют на сегодняшний день в феминистской теории?

- В общем-то, их немало. И в какой-то степени я уже говорила об этом. Но, может быть, сформулирую коротко следующие проблемы: во-первых, разрыв между постфеминистской теорией и практикой (неважно, действительный или воображаемый разрыв – само «выведение в дискурс» этой проблемы сигнализирует о ее существовании); во-вторых, довольно серьезной исследовательской проблемой является анализ гендерных отношений и гендерного дискурса, сложившихся в советском обществе – у многих из нас существуют определенные сомнения в негативной оценке советской модели гендерного равноправия, которая зачастую генерируется западным феминизмом и некритически воспроизводится нашим – у меня у самой нет однозначного ответа на этот вопрос; в-третьих, проблема продвижения гендерных идей в область политической практики – пресловутый вопрос о том, почему так мало женщин в политике и почему сами женщины не голосуют за кандидатов-женщин); в-четвертых, недавно возникшая проблема институционализации гендерной теории – ведь многим исслледователям, занимающимся гендерной теорией, все еще очень непросто защититься в рамках существующих институтов и специальностей, но в то же время легализация сверху принимает такие уродливые формы, что участвовать в этом совершенно невозможно.

- Какие качества должны быть присущи идеальному ученому? Кто, на Ваш взгляд, воплощает эти качества?

- Я, пожалуй, не смогу назвать имен (не потому что я не знаю таких людей, а потому, что их имена, возможно, ничего не скажут читателям журнала или потому, что не хочу задеть других известных мне людей, имена которых, быть может, просто сейчас не приходят в голову). Однако могу сказать, что мне кажется чрезвычайно важным в отношении образа «идеального ученого». Во-первых, это способность работать и быть креативным до самой глубокой старости – нужно оставаться не только востребованным, профессиональным и активным, но и интересным самому себе в интеллектуальном плане (забота об осмысленной старости была причиной моего поступления на философский факультет в свое время). Часто говорят о писателях или режиссерах, что он (или она) «исписался», что каждый новый текст или фильм – это всего лишь повтор приема… Я не знаю, как этого избежать, однако примеры многих западных исследователей все же внушают определенный оптимизм. Во-вторых, важнейший вопрос - как совместить свой индивидуализм и заботу/потребность в сообществе: по мере того, как исследователь «взрослеет», его или ее ответственность перед делом и перед студентами, аспирантами и коллегами возрастает, поэтому в определенный момент приходится занимать какую-то административную позицию: зав.кафедрой, декан, ректор, зав.лабораторией, руководитель проекта и пр. И здесь, с одной стороны, возникает проблема того, как добиться эффективности в реализации какой-то задачи, а с другой – как избежать авторитаризма: история многих «научных школ» или успешных исследовательских центров показывает, что эффективность часто достигалась за счет давления авторитетом и использования соответствующих властных механизмов, более того, в какой-то момент это становится неизбежным (поэтому лично меня любая административная должность просто пугает, неформальные сообщества мне кажутся более важными – но с формами институциональной организации все же приходится считаться). Кроме того, организационная работа, работа с аспирантами и вообще всеми, нуждающимися в твоем профессиональном совете, отнимает много времени – а это почти всегда в ушерб тому, что ты можешь сделать как исследователь (и я знаю немало довольно интересных в интеллектуальном отношении людей, которые работают только «на себя» и совершенно не понимают того, зачем нужна какая-то подвижническая деятельность, работа на сообщество). И еще одна проблема, которая мне кажется особенно важной – сочетание научной работы и функции публичного интеллектуала (не в качестве «пророка в своем отечестве», а как человека, способного сохранять дистанцию по отношению к власти и готового публично выражать свое несогласие с тем, что кажется этически или политически неприемлемым). Этой традиции публичности у нас нет, к сожалению (то есть она прервалась) – университетские преподаватели или академические сотрудники не играют никакой роли в формировании публичного пространства, которое отдано «на откуп» не всегда хорошо образованным журналистам и еще хуже образованным политикам (и у тех, и у других к тому же весьма специфические представления об этической стороне их деятельности), ну, или хорошо образованным, но очень консервативным священнослужителям.

- Без чего Вы бы никак не могли обойтись в своей работе (жизни)?

- Без работы – был бы самый короткий ответ. Но, конечно, же, как и многие, я не могу обойтись без общения с близкими мне людьми, а также возможности уединения, Интернета, кино, шоколада и .. т.д.

- Если бы пришлось, чем еще, кроме преподавания, Вы могли бы зарабатывать?

- Думаю, что знание нескольких иностранных языков позволило бы мне, как минимум, зарабатывать переводами. Наверняка, я смогла бы заниматься рекламой (как опытный семиотик…). Но вообще-то я хотела бы снимать кино.

Альмира Усманова фото А. Середы

сын Никита, муж профессор А. Горных, фото А. Середы

Вопросы задавали Лина Казакова, Анастасия Денищик

 
Журнал «Такая»