Марина Абрамович: "Мое имя стало брендом вроде Coca-Cola"

Знаменитая сербская художница Марина Абрамович, приехала в Москву для отбора волонтеров, которые будут повторять ее классические перформансы на ретроспективе в "Гараже", запланированной на сентябрь. Перед выступлением на симпозиуме "Когда наступает сейчас" художница ответила на вопросы Анны Толстовой.

PORTRAIT WITH MARACAS

Недавно вы основали собственный фонд по сохранению искусства перформанса. Чем именно он занимается?

— Я начала задумываться о том, как передать свой опыт молодежи, которая сегодня продолжает заниматься перформансом. Так возникла идея центра — он называется Marina Abramovic Foundation for Preservation of Performance Art. Я купила для него здание кинотеатра в Хадсоне, это в двух часах езды от Нью-Йорка. Старый кинотеатр, 1930-х годов, огромное пространство, в котором могут поместиться несколько тысяч зрителей. Однако это не совсем фонд, это скорее институт. Фонды обычно сохраняют наследие одного художника, здесь же будет целый центр, посвященный перформансу и его связям с кино, театром, оперой, танцем. Да, он носит мое имя, но это потому, что мое имя стало брендом вроде Coca-Cola. Этот центр будет заказывать молодым художникам работы длительностью не менее шести часов. Потому что я верю, что только в долго длящихся перформансах тело может трансформироваться в дух. 

Чем, на ваш взгляд, перформанс отличается от театра?

— О, между перформансом и театром — огромное различие. Театр — это пространство условности: вы сидите в темном зале и смотрите на сцену, где актеры изображают других людей и рассказывают придуманные истории не про себя, где нож не нож, а кровь не кровь. В перформансе все реально, это история художника, его тело, его кровь и страдание.


Но ведь сейчас современный театр нередко идет навстречу перформансу и берется за "сырую" реальность...

— Да, в искусстве перформанса — очень много от современного театра, современного танца, моды, дизайна, телевидения. Иногда трудно понять, что такое работа Пины Бауш или Яна Фабра — спектакль или перформанс. В отличие от фотографии или видео, у перформанса нет какой-то своей особой медийной природы. И отчасти поэтому к нему не относятся как к чему-то серьезному. Пять лет назад в Музее Гуггенхайма я показывала "Семь легких пьес" — это были воспроизведения знаменитых перформансов Вито Аккончи, Брюса Наумана, Джины Пане, Йозефа Бойса, Вали Экспорт, моих собственных. Я хотела показать, что перформанс — полноценное искусство, и его можно процитировать, как музыку Баха или прозу Достоевского.

На вашей недавней ретроспективе в MoMA ваши ранние перформансы были повторены волонтерами. Каким образом лучше всего сохранять и показывать перформансы прошлого: в фотографиях, в видео, в реинсценировках?

— Я занимаюсь перформансом уже 40 лет, и мои представления о документации изменились. Мои первые работы даже не были сфотографированы — тогда мне казалось, что это неважно, что после перформанса должно оставаться только воспоминание. Потом я поняла, как важен документ, фотографии и видео. А сейчас я прихожу к мысли, что документ — это товар из комиссионки, это все-таки ложь, поскольку он не передает ощущение живого контакта с художником, длящегося во времени. Нынешние технологии цифровой съемки позволяют любое дерьмо представить как выдающийся перформанс, тогда как гениальные работы 1970-х кажутся чем-то малоинтересным. Перформанс требует личного присутствия. Поэтому я за воспроизведение перформанса вживую. Я знаю, что многие художники не разделяют моей точки зрения: дескать, перформанс — уникальное произведение и нечего его повторять. Но это снобистская позиция, не учитывающая интересов сегодняшнего зрителя. Я думаю, что молодой художник, повторяющий классический перформанс и привносящий в него свою историю и свою харизму,— это все же лучше, чем мертвые фотографии и скверного качества видео.

Ваш продолжавшийся 736 часов перформанс "The Artist Is Present", когда в течение всей ретроспективы в MoMA вы ежедневно с открытия до закрытия музея сидели в атриуме лицом к лицу с кем-нибудь из зрителей, был способом дать публике ощущение вашего непосредственного присутствия за всеми этими реинсценировками?

— Это была важная веха не только в моей личной карьере. Ведь моя выставка в MoMA подтверждает, что перформанс стал искусством мейнстрима. Когда я решилась на этот многочасовой перформанс, друзья говорили мне, что я сошла с ума, что мне достаточно выпить шампанского на открытии и идти домой почивать на лаврах. И вовсе не обязательно сидеть там каждый день три месяца — к моей славе это ничего нового не прибавит. Но я думала не о своей славе, а о перформансе как таковом — о том, что "The Artist Is Present" даст ему новую
энергию и новую жизнь.

Одни критики говорят, что перформанс пережил свой золотой век в 1970-е и с тех пор становится все хуже и хуже. Другие полагают, что сегодня перформанс, напротив, возрождается. А вы как считаете?

— Перформанс как феникс — сгорает дотла и возрождается из пепла. История показывает, что он всегда возвращается в пору экономического кризиса. Потому
что это самая имматериальная форма искусства — вы никогда не сможете превратить его в дорогой товар и разбогатеть на нем. Накануне нынешнего мирового кризиса Дэмиен Херст сделал свой бриллиантовый череп — это была выдающаяся работа, полная критики и иронии: она про то, как мы смотрим на искусство и видим в нем не сущность, а одни лишь деньги. Сейчас наступает отрезвление, и это отличная пора для перформанса.

А что послужило толчком для вас? Как вам, учившейся живописи в академиях художеств Белграда и Загреба, пришло в голову заняться перформансом?

— Я хорошо помню этот момент. Я работала над серией картин с небом и облаками. Однажды я лежала на земле, небо было совершенно ясным и голубым, и вдруг, откуда ни возьмись, прилетели 12 военных самолетов, они пролетели надо мной, оставляя тающий в воздухе рисунок. Для меня это стало откровением: я поняла, что рисовать можно чем угодно — воздухом, водой, огнем, собственным телом, что искусство совершенно свободно в выборе средств.

И как это было воспринято в социалистической Югославии в 1970-е?

— Прежде всего у меня были страшные скандалы дома. Моя мать была убежденной коммунисткой — она считала, что я помешалась и грозилась запереть меня в психушке. Мне приходилось преодолевать сопротивление окружающих, но это меня закалило. Знаете, меня ведь и сейчас еще спрашивают, с чего это я взяла, что то, что я делаю, искусство.

Что изменилось, когда в 1976 году вы уехали в Амстердам?

— Это было очень неожиданно. Я столкнулась с полной свободой — все было позволено, не было никаких ограничений, мне нечему было сопротивляться. И тогда мне пришлось придумывать свои собственные ограничения. Но так всегда бывает в истории искусства: художник отходит от общих предписаний эпохи, стиля или направления и ищет свой собственный язык.


Ограничений в искусстве становится все меньше и меньше. Что же делать молодому художнику, решившему заняться перформансом, чему сопротивляться?

— Прежде всего ему надо заглянуть глубоко внутрь себя. Понять, может ли он вообще заниматься перформансом, это дар на генетическом уровне, что-то в психофизиологии и в ментальности, в том, как устроены твое тело и твой разум. И здесь не поможет никакое изучение истории перформанса. Конечно, ее нужно знать. Однако проблема молодых художников — в том, что они смотрят на других, а не внутрь себя. Но чем глубже ты заглянешь внутрь себя — тем более универсальным будет твое искусство.

PORTRAIT WITH SCORPIO Open Eyes

Коммерсантъ. Газета «Ъ»

«Коммерсантъ. Издательский дом»