Диссертационное исследование: зеркало гендерного подхода

§ 1. Гендер за пределами гендерных исследований: западный опыт междисциплинарного анализа

 Высшая школа остается основным пространством (вос)произведения и распространения знания, в том числе гендерного. Диссертационное исследование, неотъемлемая часть академической жизни, непосредственно связывает развитие дисциплины и академического сообщества. Столь распространенное в западной социальной науке изучение диссертационных исследований обусловлено возможностью отслеживать (вос)произведение социального знания и сопряженные с этим проблемы (Bieber Worley, 2006[i]). Современное западное видение диссертационного исследования непосредственно связано с профессиональной идентичностью. При этом ее формирование соотносится не только с приобретением знаний для осуществления научной экспертизы, но и принятием миссии научного сообщества, относительно которой ведется столько дебатов. Соответственно, интеграция ученых и поддержка сообщества — две другие наиболее часто обсуждаемые темы относительно диссертационных исследований. Именно цикл подготовки и защиты диссертации представляет собой инициацию ученого, его вхождение в академическое пространство, процедуры и ритуалы которого не меняются уже много лет (по мнению некоторых экспертов — столетий).

Западные эксперты указывают на две кажущиеся взаимоисключающими проблемы диссертационных исследований. С одной стороны, практически все сферы социального знания сталкиваются с обособленностью диссертаций от практики, актуальной проблематики, неизбежной фрагментацией социальной проблемы. С другой стороны, явный эффект колеи (path dependence) в организации диссертационных исследований свидетельствует о чрезмерной зависимости диссертантов от процедуры и процесса подготовки и защиты исследования. Вместе с тем, именно процедуры, регулирующие доступ к званиям и статусам, непосредственно ограничивают выбор проблематики и методологии. Соответственно, диссертационное исследование рассматривается как фактор и как зависимая переменная от общего развития академического пространства.

Гендерная тематика не только подтверждает эти тенденции, но в силу значительной и весьма противоречивой связи с активизмом характеризуется рядом особенностей ее институционализации как сферы, подходящей для диссертационных исследований. Феминистская критика научного метода начала складываться в начале 80-х годов (Benston, 1982[ii]) и получила значительное распространение среди ученых-женщин, отстаивающих не только свое право на феминистскую оптику, но убеждающих в значимости такого видения для развития науки (Spanier, 1995[iii]). Так, Бонни Спениер предлагает следующую последовательность вопросов методологии и общей эпистемологической конструкции исследования с целью  соотнести компоненты исследования с феминистским видением:

как определяется источник проблематики, распознается ли роль гендерного неравенства,  ставится ли цель улучшения жизни женщин;

какова цель исследования и кто его стейкхолдеры, в том числе и женщины;

как может интерпретироваться гипотеза и из чего складывается доказательная база;

какие отношения устанавливаются между исследователем/исследовательницей и тем, кто исследуется.

Легко заметить, что феминистская ревизия естественнонаучных исследований работает на пользу разрешения дихотомии «биологическое vs. социальное» — посредством переосмысления идеи объективности биологического знания:

«Долгая история биологических теорий о различиях полов, рас и классов, полная неточностей и ущерба, располагает современных ученых к оправданному скептицизму в отношении тех теорий и аргументов, которые игнорируют динамику культуры, определяющую формирование поведения и биологии» (ibid).

Многие исследовательницы начинают осуществлять ревизию своих исследований и постепенно пополнять арсенал средств распространения феминистского видения естественнонаучных исследований (Roy, 2004[iv]). Переосмысляя объективность как критерий качества исследования, феминистски, думающие исследователи и исследовательницы продемонстрировали, как постановка исследовательского вопроса и выбор стратегии обусловлены, например, тем, как понимаются репродуктивные права мужчин и женщин в зависимости от интересов потенциальных заказчиков исследований.

Накопленный архив подобных рефлексий можно считать одним из источников ряда взаимосвязанных тенденций в современной феминистской методологии. Многолетние дискуссии между сторонниками феминистского эмпиризма и концептуального феминизма (standpoint feminism) относительно возможности обобщать опыт женщин в целях производства научного знания приобрели более конструктивный характер — особенно в части понимания роли разнообразия подходов. Интерсекционистский подход, основанный на увязке разных факторов в общую логику резонанса дискриминации, получил свое методическое воплощение в принципах ситуативности, нормативности и социальной эпистемологии. Феминистская критика научного метода начинает соотноситься с пост-колониальными исследованиями, в которых проблема двойственной, если не множественной позиции ученого сопоставима с вопросом о том, можно ли совместить преданность науке и преданность феминизму. Концепты эпистемологической несправедливости, насилия знанием переосмысляют роль взаимодействия ученых — с теми, кто остается объектом исследования, с теми, кто заказывает исследование, с теми, кто пользуется его результатами. Рассмотрение феминистского метода как одного из инструментов, обеспечивающих позицию ученого как агента, а не как элемента структуры (в терминах Бурдье), располагает к более последовательной провязке, например, феминистской критики репродуктивных исследований с критикой утилитарных и евгенических мотивов, набирающих силу в последние десятилетия на волне новых достижений генетической медицины. По сути, феминистский метод начинает выходить за пределы gender studies — а его сторонники продолжают изучать роль феминистской методологии в разных сферах научного знания.

На постсоветском пространстве академическая наука остается одной из немногих сфер воспроизводства экспертного знания. Процедуры допуска профессионалов в экспертное сообщество задают жесткие рамки как теоретико-методологических основ, так и организационного дизайна академической сферы. В силу трудностей взаимного признания западных и пост-советских дипломов, особенно постдипломного (post-graduate level) образования, процедура защиты кандидатских и докторских диссертаций остается монополистом в производстве официального экспертного знания. Несмотря на усилия международных доноров и постепенную интенсификацию взаимодействия с западным академическим пространством, гендерные исследования не приобрели статуса самостоятельной дисциплины, в том числе и в части диссертационных исследований. Не только на постсоветском пространстве, но, например, и в ряде стран Центральной и Восточной Европы нет не только ученых советов по гендерным исследованиям, но отдельных кафедр и учебных курсов. Вместе с тем, типичные для многих западных дисциплин дискуссии относительно феминистского метода исследования как одной из стратегий междисциплинарных исследований остаются практически не представленными. Одна из редких попыток была, например, предпринята Альмирой Усмановой в рамках программы «Университетская сеть по гендерным исследованиям для стран бывшего СССР» при поддержке Фонда Дж. Д. и К. Т. Макартуров, которая задала в качестве темы для эссе вопрос: «В условиях диссеминации и, я бы даже сказала, эпистемологической мутации гендерных исследований появилось много случайных работ, иногда успешно, а чаще — бездарно заимствующих язык теории (ради вполне конкретных прагматических целей — защита диссертации, написание диплома, поездка на летнюю школу, выполнение учебной нагрузки и т. д.). Имеет ли смысл подвергать такие работы  де-конструкции, совместима ли позиция гендерного теоретика с борьбой за «чистоту рядов»?». Если среди западных исследований в области репродуктивных технологий рефлексия своего исследования на предмет его соответствия феминистским ценностям стала устойчиво воспроизводимым жанром этической и эпистемологической ревизии, на постсоветском пространстве такого рода практики распространения не получают.

Данный текст обсуждает риски и возможности диссертационного исследования как потенциального проводника знания, востребованного в целях оптимизации гендерного равенства в разных сферах общественной жизни. В первой части текста представлен анализ комбинации движущих сил, которая обуславливает представленность гендерной и феминистской тематики в гендерных исследованиях. Анализ статистических данных относительно общей динамики диссертационных исследований, ученых советов и защитившихся аспирантов и докторантов сочетается с разбором основной стратегии продвижения идей гендерного равенства в публичной сфере. Вторая часть сосредоточена на изучении диссертационных исследований, которые были отнесены нами к диссертациям, непосредственно связанным с гендерной проблематикой за период с 1991 года по 2014 год. Для отбора исследований были использованы достаточно широкие формулировки тематик: поиск осуществлялся по ключевым темам — женщины, права женщин, гендерные исследования, гендерное равенство, гендерный подход, феминизм, гендер. Но и при таком гибком подходе было отобрано только 57 диссертаций (из них 48 — на соискание степени кандидата наук) из тематического каталога диссертаций Национальной библиотеки Республики Беларусь, что составляет менее 0,5 % от всех диссертаций, защищенных за этот период. Мы включили в эмпирическую базу нашего исследования диссертации, защищенные в Москве, так как они были подготовлены исследователями из Беларуси, тематически связаны с беларусским контекстом, и монографии по этим диссертациям были опубликованы в Беларуси, также сами исследователи продолжают работать в вузах Беларуси. Самым интенсивным периодом разработки гендерной тематики были 2001 — 2007 годы., когда было защищено 34 диссертации (для сравнения: за весь период 1990-х было защищено 4 диссертации по обозначенной тематике). В то же время с 2008 года наблюдается последовательное снижение интереса — до 2014 года подготовлено и защищено уже лишь 19 диссертационных проектов.

Разделение анализа комбинации движущих сил и содержательной части диссертаций располагает нас применить к диссертационному исследованию ту двойственную концептуальную рамку, которая отличает западный анализ роли постдипломного образования в производстве гендерного знания как фактора и как зависимой переменной. Сопоставление постсоветской истории гендерных исследований с формированием западного архива по преимуществу имеет «извинительный» характер, когда зарубежные исследования позиционируются как более последовательные, лучше увязывающие теоретические аспекты с социальными вызовами и первичные по отношению к явно вторичным исследованиям на постсоветском пространстве, воспроизводящим уже разработанные методологические подходы (Гапова, 2010[v]). Поздний советский период, на который приходится актуализация социологических исследований, в том числе  по темам, непосредственно связанным с гендером, рассматривается как амбивалентный — в силу преобладания прикладных исследований над фундаментальными разработками, типичными, например, для второй и третьей волн феминизма. Мы предполагаем, что, несмотря на значительные различия в формации гендерных исследований на постсоветском пространстве и за рубежом, важно анализировать не только то, что в устройстве академического пространства оставляет гендерные и феминистские исследования на обочине социального знания, но и потенциал активизации исследователей применять феминистскую и гендерную оптику. Потому что причислить себя к феминисткам гораздо легче, чем последовательно применять ту самую феминистскую оптику, принимая все многообразие и неоднозначность положений — которые, видимо, и могут быть разрешены только в процессе решения конкретной проблемы во вполне локальных контекстах. Среди западных исследователей роли этих подходов особое место занимает анализ того, как такая оптика проникает в смежные исследовательские области. Более того, представленность феминистской и гендерной оптики в исследованиях, которые не позиционируются как гендерные и феминистские, определяется как критерий одинаково значимый как для оценки развития науки, так и собственно феминизма.

§ 2. Диссертационные исследования в постсоветской Беларуси: гендер на обочине постдипломного образования

Развитие гендерной и феминистской проблематики в диссертационных исследованиях обусловлено как общим ходом формации постдипломного образования, так и гендерной политикой. И хотя эти две движущие силы детерминированы такими аспектами общественно-политической жизни, как либерализация или централизация в сфере образования и рост авторитарности политического режима, представляется целесообразным рассматривать оба фактора как связанные, но не совпадающие.

Одним из основных факторов интенсивного развития гендерных исследований на постсоветском пространстве, в том числе и в Беларуси, становится стратегия адвокации, используемая международными организациями в распространении демократических ценностей (к которым, несомненно, относится и гендерное равенство). Суть стратегии заключается в увязке национального и международного права, например, ратификации конвенций, за чем непосредственно следует ряд обязательств по выполнению подписанных международных документов. Стратегия адвокации предполагает тесное сотрудничество между общественным сектором, донорами и государственными структурами. Многообразная критика данной стратегии, получившей распространение во многих регионах Глобального Юга, указывает на опору на различные элиты, в том числе, и академические, что становится барьером в распространении активизма.

Вопрос о том, как стратегия адвокации влияет на развитие профессионального образования в части преобразования стандартов и подходов, в том числе и к организации постдипломного образования, остается за рамками нашего исследования. Однако можно с достаточной долей уверенности говорить о том, что сосуществование ранее сложившейся модели образования с некими инновациями в первую очередь повлияло на уровень дипломного и дополнительного образования. Традиционный, сложившийся еще в середине 1930-х годов подход к организации диссертационных исследований не изменился (Пахотинский, 2011[vi]). Кроме монопольной системы присуждения степеней, когда финальное решение остается за специальным органом, ВАКом, ситуация в Беларуси отличается тем, что в стране практически нет ученых советов при научно-исследовательских институтах, особенно в сфере социальных наук, и по преимуществу диссертационные исследования осуществляются при высших учебных заведениях. Фактически защита диссертации выполняет функцию квалификационного экзамена для преподавателя вуза и остается в самых формальных отношениях с задачей воспроизведения научного знания.

В период с 1998 года по 2003 год наблюдается самый интенсивный рост количества защит кандидатских диссертаций. Можно предположить, что он был обусловлен факторами, сходными с российской ситуацией — периодом развития частного образования и переподготовки, когда спрос на защищенных специалистов существенно увеличился за счет увеличения спроса на высшее образование. Последующее снижение, наблюдаемое с 2004 года. по 2011 год, также может быть объяснено усилением ограничивающих регуляций в сфере высшего образования, когда даже самый крупный вуз — БГУ, обладающий независимым от министерства образования статусом, утрачивает значительную часть своей независимости. Можно предположить, что общая динамика диссертационных исследований оказывается связана с динамикой исследований по гендерной проблематике. Так, максимальное количество диссертаций, как кандидатских, так и докторских, защищённых по гендерной тематике, приходится на тот же 2003 год, что и максимум защит обоего типа за рассматриваемый период. Вместе с тем снижение числа диссертаций по гендерной тематике после 2004 года согласуется с общим снижением числа диссертаций. Это не означает коллапс в воспроизведении инфраструктуры диссертационного исследования — хотя, несомненно, свидетельствует об усугублении кризиса в качестве исследований (Доктора, 2015[vii]). За период с 2005 года по 2012 год количество ученых советов по присуждению кандидатской степени если не увеличивается, то остается прежним, за исключением Гродненской области. Вместе с тем доля тех, кто защищает диссертацию, от тех, кто заканчивает аспирантуру, не превышает 16 % и чаще всего находится в пределах 5— -6 %. В одних регионах можно зафиксировать снижение как количества аспирантов, так и успешных защит (Витебск, Гомель, Минск), тогда как в Могилеве, наоборот, к 2010 г. количество и аспирантов, и защит увеличивается. Однако общие показатели свидетельствуют о незначительных количественных изменениях. Число докторских ученых советов, наоборот, увеличивается (наиболее заметна динамика в Минске — с 31 в 2005 году до 40 в 2012 году), вместе с тем увеличивается и количество выпущенных докторантов: с 29 в 2005 году до 63 в 2012 году. Если предположить, что диссертационное исследование в первую очередь выполняет функцию квалификационного экзамена для преподавателя вуза, то статистические данные указывают на воспроизведение академической элиты  — профессуры в том количестве, которое востребовано вузами в ситуации все большей эмансипации от российской академии. Можно предположить, что если прежде докторские степени по преимуществу получались в российских вузах, то всплеск роста докторских советов, докторантов и защит связан с общим устремлением обрести академическую независимость от российского академического сообщества, продолжающего действовать в жанре рынка. Следует указать и еще на одно существенное различие между динамикой кандидатских и докторских исследований — рост последних наблюдается не только в столичных вузах, но и на периферии, тогда как кандидатские диссертации по преимуществу защищаются в Минске (Национальный статистический комитет 2012[viii]).

Постдипломное образование сосредоточено не просто в вузах, но вузах Минска. По данным Высшей Аттестационной Комиссии Республики Беларусь, на 1 августа 2014 года в стране действует порядка 193 советов по защите диссертаций, из которых 41 находятся в регионах страны. При этом по большинству дисциплин, которые непосредственно связаны с гендерной тематикой (социологические, экономические, юридические, исторические, филологические, биологические, медицинские, философские, психологические, политические науки, а также культурология и искусствоведение), действует 85 ученых советов и только 16 — в регионах. Советов по социальным и гуманитарным наукам в регионах нет. Такая структура непосредственно отражается и в диссертациях по гендерной тематике. Хотя женское здоровье остается наиболее представленной темой (самая обширная группа, 13 диссертаций, касалась вопросов профилактики и лечения болезней женщин), наибольшее количество диссертаций, которые в той или иной степени затрагивают феминистскую проблематику, подготавливается в сфере социальных и гуманитарных наук: история (9 диссертаций); культурные репрезентации гендерных отношений (9 работ); права женщин и положение женщин (8 диссертаций); исследования гендерных различий (5 диссертаций); методология изучения гендерной проблематики (4 диссертации); женское движение (3 диссертации); гендерное воспитание и образование (2 диссертации) и семейная политика (2 диссертации). Соответственно из 57 отобранных диссертаций только 9 подготовлены в региональных университетах Гомеля, Гродно и Витебска. При этом только одна защита проведена в Витебске, а 53 диссертации защищены в Минске и 3 — в Москве (исследования, подготовленные также в российских центрах постдипломного образования). 

Композиция движущих сил, определяющая формацию диссертационных исследований по проблематике гендерного равенства и феминизма, свидетельствует о значительной ограниченности постдипломного образования как пространства производства знания о правах женщин, их положении и т. д. Проведенный анализ наглядно демонстрирует, почему гендерная проблематика, которая требует значительной независимости, междисциплинарного подхода, не становится устойчивым направлением, вместе с тем 57 авторов осуществили исследование именно по данной тематике. Анализ их исследований направлен и на ответ на вопрос, что располагает исследователей обращаться к гендерной тематике, какую роль данная тематика выполняет в диссертационном исследовании и как это влияет на разработку таких тем как гендерное равенство, права женщин и т. д.

§ 3. В поисках феминистской оптики в диссертационных исследованиях

Материалом для анализа были диссертационные исследования — в первую очередь, авторефераты и публикации авторов по теме диссертаций. Выбор в пользу этих источников обосновывается открытым доступом к ним, а соответственно и тем, что именно они выполняют функцию распространения информации и авторской позиции. Непосредственно тексты диссертаций зачастую оказываются недоступны, поскольку требуется их предварительный заказ и специальное разрешение.

Первичная категоризация отобранных диссертационных исследований основывалась на классификации, предложенной Виллс и Рисман (Wills, и Risman, 2006[ix]), изучивших представленность феминистской повестки в публикациях журналов по исследованиям семьи, которые не позиционируют себя в качестве гендерных исследований. Ключевым вопросом, определившим авторскую методологию, и, в свою очередь, наш выбор в ее пользу, стало стремление распознать видимость феминизма и гендерных подходов в исследованиях, сопряженных, но не совпадающих с такой сферой, как gender studies. Авторы обоснованно сомневаются в возможности измерить вес феминистских и гендерных подходов в смежных областях, но сосредотачиваются на том, насколько соответствующая риторика заметна, и конструируют то, что в исследованиях видится как феминистски или гендерно обусловленное. При отсутствии ученых советов, учебных программ и даже курсов о гендере и феминизме подобные измерения в современной высшей школе Беларуси располагают к достаточно широкой категоризации того, что следует относить к гендерным и феминистским исследованиям. Виллс и Рисман оперировали четырьмя категориями:

  • •          значимый феминистский контент, последовательное использование феминистских подходов;
  • •          наличие феминистского контента, пробелы систематического применения феминистской «исследовательской» оптики;
  • •          отсутствие феминистского контента, но присутствие гендерной проблематики;
  • •          отсутствие гендерной проблематики.

Поскольку в нашу выборку вошли диссертационные исследования, нацеленные на изучение того или иного аспекта устройства жизни женщин, что предполагало обсуждение гендера, мы ограничились тремя категориями. В первую категорию попало пять работ, четыре кандидатских и одна докторская. Во вторую — 18, одна из которых докторская, а в последнюю — 33, из которых семь докторских диссертаций. Также отдельное внимание, как и в анализе Виллс и Рисман, уделялось  соотношению между работами разных групп — т. е. такому критерию, как последовательность или преемственность применения феминистских подходов. Так, первую группу составили работы по истории. Во вторую группу также попали исследования по социальным наукам (четыре — по истории, восемь — по социологии, политологии и философии, шесть по культуре и филологии). Третью группу по преимуществу составляют исследования по медицине и биологии (14 диссертаций), психологии и педагогике (пять5 диссертаций), три диссертации  по экономике, по две диссертации по политологии, филологии, культурологии, одна по истории и четыре по социологии. Поляризация представленности феминистского знания — от последовательного использования в исторических и отчасти социальных исследованиях и игнорирование в естественных науках и прикладных исследованиях (таких как образование и психологическая помощь) — примечательная тенденция.

§ 4. Экскурс в прошлое: с надеждой на будущее (последовательное воплощение феминистской позиции)

Диссертации, отнесенные к первой группе, по преимуществу основываются на ретроспективном анализе обеспечения гендерного равенства. При этом исторические контексты работают в пользу понимания источников неравенства и путей его минимизации: «Изучение истории угнетенных, форм, методов, особенностей и механизмов угнетения и, главное, опыта сопротивления ему — одна из целей исторической науки […] изучение неравноправного положения женщин предстает в качестве частного случая функционирования целостной гендерной системы» (Дулов, 2006[x]). Исторический подход занимает в феминистских штудиях значительное место — потому что именно исторические экскурсы преодолевают самый сильный аргумент в пользу сегрегации женщин: «Это традиция», «Такой уклад оправдан тысячелетней историей» и т. д. Именно исторический подход составляет альтернативу берущимся на веру убеждениям. Вместе с тем исторический метод, особенно сравнительный, располагает к пониманию неоднородности феминизма, тех внутренних конфликтов, размышление над которыми и наделяет тех, кто привержен феминизму, способностью распознавать разные пути и стратегии обеспечения прав.

Неоднородность феминистского подхода можно понимать по-разному, однако в рамках нашего исследования и анализа диссертационных исследований первой группы, основанных на последовательном феминистском подходе, ключевым представляется то, как конструируются права женщин — особенно в контексте нарастания конфликта между демократией и социальной справедливостью, о разрешении которого спорят многие исследователи — с точки зрения истории. Действительно, обеспечение социальных прав не всегда предполагает репрезентативную демократию, а политика поддержки разнообразия и вовсе может привести к минимизации распределения. Например, это опасение озвучивается Ириной Барановской, которая подчеркивает, что экономическая стабильность для женщин в современной Беларуси много более значима, чем политические свободы (Барановская, 2014[xi]). Дебаты о подходах непосредственно связаны с пониманием того, какие права женщин требуется обеспечить и как гарантии одной группы прав связаны с другими правами. Например, как обеспечение политических (демократических) прав связано с социальными правами, и как доступ к социальным правам обеспечивает и обеспечивается пониманием — признанием автономии женщин на выбор образа жизни?

Систематизируя различные подходы к увязыванию прав, Кэтрин Тоенс (Toens, 2007[xii]) распознает четыре подхода к соотношению прав. Два из них отвечают на вопрос о взаимосвязи социальных и политических прав — классический подход благосостояния и концепция Хабермаса, а два, — Хоннета и Фрезер, — увязывают понимание прав, социальных и политических. Если классический подход к благосостоянию предполагает, что обеспечение социальных прав непосредственно детерминирует обеспечение прав политических, то по версии Хабермаса причинно-следственная связь обратная: обеспечение политических прав влечет за собой оптимизацию прав социальных. Фрезер подчеркивает непротиворечивость в логике обеспечения политических прав и права на автономию, но говорит о весьма вероятном конфликте между политикой равного доступа к социальным правам и пониманием. Хоннет же, наоборот, указывает на обеспечение социальных прав как на условие понимания. Западный феминизм отличается многообразными исследованиями, которые увязывают историю женщин и различные подходы к обеспечению прав. Несомненно, в сравнении с западным опытом беларусские ретроспективные штудии фрагментарны — как относительно периодов, так и относительно разнообразия подходов. Однако не только факт малочисленности обесценивает вклад и тех диссертаций, которые последовательно воспроизводят ту или иную версию феминистской логики. Несмотря на последовательный исторический анализ, авторы не встраивают свои исследования ни в аналогичные исторические штудии на Западе, ни в рефлексии относительно внутренней конфликтности политических практик по обеспечению прав женщин. О вживании в опыт тех, кого исследуют, о введении персональных чувств исследовательницы и ее опыта в процесс исследования говорить пока вообще не приходится. Хотя эти характеристики являются основой для феминистского исследования — например, феминистские идеи проникли в психологию в первую очередь благодаря тому, что женщины стали описывать свой личный опыт и совладание с ним.

Последовательное воспроизведение феминистского подхода в исследовании Ирины Чикаловой и ее аспиранток, Лапы и Волковой, направлено на исследование политических прав и их обеспечение. Сосредоточенность на роли таких механизмов, как многопартийность, разделение властей, лоббирование располагает эту группу авторов усматривать причины неравенства женщин и трудностей в обеспечении их прав в устройстве большой политики и пробелах демократических процедур: «Рост представительства женщин в политических структурах обеих стран (США и Беларусь) замедляли примерно одни и те же группы факторов. Дискриминация в селекционном процессе принимала многие формы, открытые и скрытые, явные и замаскированные: стереотипные представления о способностях, характере, пригодности и «природной» роли женщин; выдвижение «своего» человека, протекционизм, клановые связи; возрастные барьеры; отказ принимать женщин всерьез. Проблемы, связанные с поиском средств финансирования, неприятие в общественном сознании женщины-политика, тоже заметно сокращали число женщин, имевших шансы достичь политических высот» (Чикалова, 2000[xiii]).  Подробно анализируя развитие женской повестки в контекстах смен политических элит в США, Чикалова непосредственно увязывает возможность полноценной гендерной повестки с демократическими инструментами. И хотя автор не игнорирует проблему многообразия приоритетов женщин и необходимости понимания в духе дилеммы «распределение vs. понимание» Нэнси Фрезер: «[…] открытым остается вопрос о формулировке «женского интереса». Женщины обнаруживают не только общность жизненного опыта, но и его несхожесть у представительниц разных социальных, религиозных, этнических групп, и как следствие, на политической сцене воспроизводят и транслируют это различие, в том числе относительно взглядов на политические приоритеты» (ibid),  обсуждать эту проблему не предполагается.

Примечательно, что применение подхода, представленного в исследовании Чикаловой ее аспиранткой О. В. Лапой, приводит к выводу о невозможности лоббирования гендерной повестки,  — поскольку «в настоящее время для беларусского женского движения характерно: незаконченность процесса институционального оформления женских организаций; отсутствие четко разработанной идеологии; адекватной и эффективной стратегии и тактики действий; ограниченность деятельности социальной, экономической сферами, недостаточная согласованность действий между женскими организациями» (Лапа, 2006[xiv]).  При этом эмансипация части женского движения от общей политической оппозиции рассматривается как проявление кризиса: «Осознание женщинами наличия собственных проблем и интересов в экономической и политической сферах, отсутствие в политических партиях специальных программ по продвижению женщин во властные структуры, недостаточная их представленность в руководящих органах политических партий явились главными побудительными факторами в процессе выделения женских групп и инициатив из общего демократического движения» (Лапа 2003).  Представляется, что обращение к прошлому в этих исследованиях работает в пользу аргумента о замедленности изменений — и хрупкости достижений в борьбе за равенство, если такие достижения не закрепляются в правовых регуляциях. Так, в диссертации Волковой, еще одной аспирантки Чикаловой, одним из лейтмотивов становится утрата той эмансипации, которой достигает общественно-политическое движение женщин в двух крупнейших российских городах в годы первой революции (1905-— 1907 годы).

Работа Анатолия Дулова «Женщины Советской Беларуси в общественно-политической жизни и материальном производстве (20-е годы XX века)» (2006 год) последовательно воспроизводит дилемму Фрезер о конфликте распределения и понимания. Автор сосредотачивается на последствиях обеспечения женщин правом на труд и на том, что идеологические аргументы в пользу политического участия женщин, типичные для советского периода, не обеспечивали репрезентации интересов женщин. Сохраняя антисоветский пафос, исследователь последовательно критикует политику первых десятилетий социализма — в первую очередь за нечувствительность к потребностям женщин, которые, будучи вовлеченными в сферу труда, не имели доступа к службам поддержки заботы о ребенке: «Вовлечение женщин в массовом количестве в общественное производство повлекло за собой усиление «двойной занятости». Усложнение производства, требовавшего опыта, знаний и времени для постоянного повышения квалификации затрудняло возможности профессионального роста женщины, т. к. по-прежнему основной работой по дому и воспитанием детей занималась она» (Дулов, 2006[xv]).  Опираясь на исследования Дулова, Екатерина Купа, соискательница факультета журналистики БГУ, анализирует следующий советский период и обращается уже к политической репрезентации женщин. Вместе с тем намеченная Дуловым исследовательская рамка имеет скорее разоблачительный, чем рефлексивный характер.

Если выше рассмотренные исследования опираются на исторический метод, то в работах Александра Першая, развивающего гендерную лингвистику, легко усмотреть трансисторический метод — исследователь сосредотачивается на фразеологизмах и том, как в них отражаются гендерные отношения (Першай, 2002[xvi]). Выбор в пользу такой сферы как фразеологизмы располагает считать, что анализируется «наивная картина мира», сложившаяся давно — но при этом не углубляться в исторические экскурсы. История остается значимым фактором, но принимается целиком — что и типично для трансисторического метода. Классификация исследования Першая, остается для нас открытым вопросом. С одной стороны, он декларирует применение феминистского метода и в теоретической части последовательно воспроизводит отделение гендера от пола. С другой стороны, разработанная им методика анализа фразеологизмов не использовалась для деконструкции речей тех, кто активно использует те самые фразеологизмы в своих публичных высказываниях (хотя именно эта черта — одна из отличительных особенностей президента Лукашенко). Исходя из нашего убеждения в необходимости исторического, а не трансисторического анализа, мы объясняем отсутствие практического приложения исследований Александра той методологической рамкой, которую он выбрал, но мы признаем за читателями право  рассудить иначе и отнести его исследование к первой группе. Включение в выборку исследования трех языков славянской группы (русского, польского и беларусского) и английского располагают автора искать в первую очередь сходства, что приводит его к выводу об общности роли языка в гендерных отношениях: «Фразеологический фонд языка представляет гендерные отношения как систему, в которой индивиды противопоставляются друг другу: по признаку пола  […]; по признаку соответствия норме поведения того или иного пола […]» (ibid).  Автор оперирует такими категориями как домодерновое сознание и сознание эпохи модерна, считая их принципиально несовместимыми, а потому употребление фразеологизмов определяет как парадокс — и пусть непосредственно вывод об отсталости такой практики не делается, несомненно, живучесть фразеологизмов воспринимается как некий пережиток. Таким образом, политически корректная речь — продукт прогресса, тогда как сохранение фразеологизмов — признак регресса и отставания. Автор объясняет устойчивость нормативного языка, поддерживающего «гендерную асимметрию», тем напластованием фразеологизмов, происхождение которых относится к разным периодам, которое и отличает изучаемые им языки. Признавая обыденность практик использования фразеологизмов, автор делает вывод о том, что это языковое средство обладает значительным идеологическим потенциалом. Поскольку в основе рассуждений автора находится та трансисторическая рамка, которая полагается на прогресс, необходимость прикладных исследований, например, изучения того, как фразеологизмы используются в публичном политическом диспуте, не имеет особого значения — поскольку речь идет о естественном ходе истории.

Разрыв между феминистским посылом теоретических установок и блокированием применения своих рассуждений на практике — отличительная черта диссертационных исследований с частичным феминистским содержанием, которые отнесены ко второй группе. При этом такой разрыв объясняется не недостатком времени или трудностью выхода в «поле», а принципиальной неприменимостью выработанной теоретической рамки к осмыслению проблем гендерного равенства в современных беларусских контекстах.

§ 5. Современный «фасад»: частичное использование феминистских теорий

Фрагментарное использование феминистского подхода в первую очередь проявляется в декларации некоторых теоретических положений, однако авторы остаются существенно ограниченными в применении феминизма в методологическом аппарате и проведении самого исследования. Наоборот, более углубленный анализ исследований указывает на то, что они непосредственно воспроизводят те установки, которые и критикуются в феминистских подходах. Например, в исследовании «Гендерная инкультурация в образовательном процессе высшей школы Республики Беларусь» (2014) Елены Млечко, направленном на изучение роли высшего образования в формировании гендерной культуры, в теоретическом введении автор ссылается на всевозможные феминистские штудии, и вместе с тем строит свою методологию на совмещении социокультурной и гендерной парадигм, относя к первой деление на мужское и женское, а ко второй — более сложный подход, отличающий гендер от пола. Пробелы критического осмысления выбранных подходов сводят исследования к сопоставлению преподавательских стилистик педагогов мужчин и женщин, а ключевым результатом становится ряд рекомендаций относительно учебных текстов.

Для исследователей второй группы феминистский подход оказывается, с одной стороны, обособленным от других непосредственно связанных с ним движений и концепций, а с другой стороны, единым подходом, — которым феминизм с некоторого времени не является. Авторы полагаются на феминистский подход как исчерпывающий, оказываясь ограниченными как в понимании того, как феминистская методология соотносится с другими направлениями, тесно связанными с критическим мышлением, так и с тем, что феминистские теории весьма разнообразны. В определенном смысле, теоретическая часть этих исследований напоминает справочник, который содержит отсылки на всех известных авторов по теме, но не предполагает выработку собственной позиции относительно основных дилемм феминистского подхода.

Например, в исследованиях «Методологические аспекты гендерного анализа СМИ» автор (Курилович, 2001[xvii]) не связывает феминистский подход с корпусом марксистских исследований по кодированию и декодированию «посланий» прессы. При отсутствии такой увязки применение феминистского подхода утрачивает свой критический потенциал — исследователи применяют категории из гендерных штудий, но оказываются неспособны увязать стереотипы, транслируемые СМИ, с социально-политическими контекстами. Автор исследования не задается вопросом, почему СМИ необходимо манипулировать некоторым устойчивым набором иллюзорных универсалий, чтобы описать мир образом, выгодным определенным социальным группам. При таком подходе у исследователей формируется убежденность, что освоение феминистского подхода — вопрос образования, когда правильно организованный тренинг откорректирует установки журналистов. Неслучайно практическим выходом диссертационного исследования Курилович становится учебный курс, который был утвержден в конце 2011 года.

Общей тенденцией диссертаций второй группы остается упование на просвещение. Это иллюзорное и упрощенное представление о феминистском подходе как более прогрессивном с точки зрения признания эгалитарности мужского и женского исключает любую возможность рефлексии внутренних конфликтов феминизма и того, как они разрешаются в применении феминизма к той или иной проблеме. Например, в чем следует обеспечивать равенство женщин: в производстве или потреблении? Какие стратегии обеспечения равенства, нацеленные на коллективные действия или эмансипацию каждой женщины, сработают в пользу наделения женщины ресурсами? Что первично: социально-экономический статус или гендер — и следует ли конструировать социальную проблему как типично «женскую», если результатом предполагается обеспечение равенства? Ответ на такие вопросы предполагает понимание дилемм феминизма и стремления их разрешать относительно определённой проблемы в определенных контекстах.

Исследования в области права по преимуществу сосредотачиваются на соотношении политических и социальных прав женщин, сводя вопрос о преодолении сегрегации и дискриминации (которые, безусловно, признаются авторами диссертаций) к недостатку усилий государства в направлении обеспечения конституционных гарантий. Так, одна из наиболее заметных диссертаций в этой области «Конституционная защита прав женщин в Республике Беларусь» И. М. Барановской (2009) анализирует пробелы практик обеспечения введенных конституционных норм. Поскольку основным аргументом в пользу позитивной дискриминации женщины остается ее репродуктивная функция, автор непосредственно увязывает политические права (на объединения, участие в выборах и т. д.) с обеспечением прав социальных. В более поздней публикации «Женщины Республики Беларусь в политике» (2013[xviii]) автор указывает на систематическое неисполнение основных конституционных свобод женщин в Беларуси и на один из главных источников такой ситуации — неактивность самих женщин. Приходя к выводу, что «Женщины фактически вытеснены из активной политической жизни, из структур власти, отстранены от участия в разработке стратегии развития» (Барановская Женщины…, 2013), автор не только не обращается к той усложненной картине политических институтов, которой, к примеру, оперирует Чикалова, но и указывает на ответственность самой женщины, которая этого не хочет.

Если бы автор была последовательна в применении феминистского подхода, она бы поставила вопрос, что делает женщин такими приверженцами позиции, которая только усугубляет их ситуацию. И скорее всего, ей бы пришлось обращаться к таким конструкциям, как эпистемологическая несправедливость и отчуждение женщин от возможности понимать свою ситуацию. Однако выводы автора адресованы государству — которое с учетом стратегических интересов сводит обеспечение прав женщин к задаче гарантировать лучшие условия для выполнения главного предназначения: рожать, заботиться и воспитывать.

Сведение прав женщин к политическим правам в условиях авторитарного политического режима преобразует дилемму «справедливость vs. демократия», над разрешением которой раздумывает столько политиков, активистов и исследователей в странах Глобального Севера, к дилемме участия или неучастия, причем с точки зрения ресурсов, которыми обладает женщина, вступающая в борьбу, и которые она может приобрести в случае успешного ее исхода. Можно говорить о тенденции отождествлять социальные и политические права и о том, что такое уравнивание игнорирует необходимость учитывать тот факт, что разные женщины могут хотеть разного. В полной мере пренебрежение тем, что думают и переживают женщины, обнаруживается в диссертациях третьей группы — которые можно считать непосредственным источником насилия знанием, тем более что по преимуществу в эту группу входят работы в области психологии и медицины. Если одной из основных объяснительных конструкций диссертаций второй группы становится мысль об отсталости среды, то в работах третьей группы носителями рисков для прогресса становятся женщины.

§ 6. Анти-феминистские установки в диссертациях

Какую функцию в исследовании выполняет феминистская оптика? В первую очередь, феминизм обеспечивает исследователя критическим мышлением и наделяет способностью увязывать факторы разного уровня в общую систему объяснения и понимания изучаемой проблемы с точки зрения роли женщины и влияния изучаемой проблемы на жизнь женщин. И если исследователи обходятся без нее, то какие концепты выполняют такие функции? Такой подход к диссертациям третьей группы располагает проанализировать конструкты, которыми пользуются авторы, по разным причинам отчужденные от феминистского подхода. Удается ли авторам на основе собственного опыта, здравого смысла, иных методологий выстроить объяснительные концепты, сопоставимые по силе многоуровневого анализа с феминизмом? Несмотря на сосредоточенность на таких тематиках как суицидальное поведение, насилие, зависимости, авторы психологических исследований обходятся без обращения к феминистским теориям. Как они выстраивают взаимосвязи между факторами разных уровней, понимают вклад социальных условий и колеи, заданной прошлым, — т. е. справляются ли они с задачей мыслить критически, обходясь без феминизма?

В сопоставлении эмоциональных профилей латвийских и беларусских женщин, ставших жертвами семейного насилия, Дмитриева (2011[xix]) встраивает факторы насилия в общественно-культурные установки и пытается объяснить насилие сложившимися историческими перипетиями становления института семьи: «Общественные нормы, определяющие главенствующую роль мужчин, были и продолжают быть присущими большинству известных цивилизаций <…> формы, степень и интенсивность эксплуатации женщин варьировались в разных обществах в различные исторические периоды». Такой подход по своему первоначальному посылу напоминает феминистские исследования, в которых насилие против женщин непосредственно увязывается с преобразованием их роли в домашнем домохозяйстве. Однако если феминистские исследования деконструируют мифы о давности «традиционной» семьи и традиции насилия, которое, прежде быв нормою, перестало быть таковой в наши дни, то рассуждения автора диссертации, наоборот, укрепляют эти мифы: «К настоящему времени сознательно или бессознательно у многих мужчин существует интенция о неравенстве «сильного» и «слабого» полов, что порождает насильственное поведение по отношению к женщинам». Кроме того, автор отмечает, что историческая традиция усиливается типичным профилем поведения славянской женщины: «Для славянской женщины замужество — это традиционная жизненная стратегия, сложившаяся в результате определенного стиля воспитания, при котором формируется установка: женщина не равна мужчине, она — для мужчины». Убежденность в том, что женщины воспринимают гетеропатриархатный уклад как нормативный, не располагает автора к дальнейшим рассуждениям, которые бы приблизили ее к феминистской позиции. Наоборот, автор приходит к мысли о естественности насилия как исторически обусловленном феномене. Контексты общественных отношений остаются за пределами внимания автора. И выбранная методология психологического исследования только закрепляет данное предположение. Автор сравнивает эмоциональные реакции женщин — и приходит к выводу, что «латвийские женщины в сравнении с беларусскими более стойко, терпимо и менее эмоционально реагируют на различного рода жизненные события». Такая установка содержит непосредственный аргумент в пользу ответственности самой женщины как за случившееся насилие, так и неспособность справиться с его последствиями.

Если Дмитриева предпринимает попытки выстроить многоуровневый подход к пониманию насилия и многочисленные пробелы в феминистских теориях существенно затрудняют решение этой задачи, то исследование Паровой «Сравнительные особенности суицидального поведения мужчин и женщин, госпитализированных в психиатрический стационар в связи с парасуицидом» (2014[xx]), сопоставляющее психологические профили мужчин и женщин, которые совершили попытку самоубийства, обходится без обсуждения многоуровневой системы факторов. Несмотря на то, что одним из факторов по результатам исследования остается опыт насилия, автор в качестве рекомендаций, которые дает отдельно для мужчин и женщин, именно для женщин предлагает заблаговременное выявление шизофренических проявлений и постановку на учет.

Можно сделать вывод, что в психологических исследованиях и те авторы, которые пытаются выстроить многоуровневый подход к пониманию поведения, и те, кто обходится без увязки психологии человека с социальными предписаниями, не приходят к осознанию того, что им не хватает критического понимания социальных установок. Исследователи не обращаются к тем психологическим теориям, которые «дружественны» феминистскому подходу (например, практикам феминистской терапии насилия, которые нацелены на активизацию женщины и преодоление вины в ходе понимания вклада общественных установок в произошедшее (Walker, 2011[xxi]). Среда воспринимается как неизменный фактор, который следует принимать во внимание — естественность, укорененность, традиции остаются лейтмотивом в конструировании окружения женщин. Вместе с тем факторы среды представляются гораздо более «сильными», чем личностные особенности — в психологических исследованиях таких проблем как насилие, зависимости и суицидальное поведение тема депривации и ее необратимых последствий остается основной прикладной рамкой. Такое соотношение установок относительно среды и роли самой женщины наблюдается и в медицинских исследованиях.

Примером одного из наиболее последовательных воплощений такого подхода можно считать докторскую диссертацию Жуковой Наталии Петровны «Прогнозирование репродуктивного здоровья девушек-подростков и женщин «резерва родов» (2003[xxii]). Автор ставит задачу разработать методику мониторинга и профилактики репродуктивного здоровья женщин «резерва родов». Основой такого мониторинга становится разделение юных женщин на три категории в соответствии с тем, насколько серьезны риски неблагоприятной беременности и исхода родов: «готовы к родам», «условно готовы к родам» и «не готовы к родам». Критериями разделения на категории стали разнообразные характеристики половой конституции девушек, характеристики их образа жизни и социальный статус семейного окружения. Автор увязывает медицинские характеристики с социальными — что неизбежно приводит к стереотипизации проблематики женского здоровья. Автор доказывает высокую прогностическую силу предложенного подхода, а затем подтверждает действенность программы мониторинга в методике профилактики. Феминизм уделяет особое внимание эссенциализму — когда пол начинает рассматриваться в качестве основного фактора в проблемном поведении. Одним из наиболее последовательных примеров такого эссенциализма становится обоснование репродуктивной функции и последующей заботы о ребенке как наиболее значимых аспектов в жизни женщины. Становясь ключевой, установка на репродукцию задает целый комплекс представлений и предписаний, которые усердно теоретизируются исследователями. Поведение девушки и ее окружения остаются основными объектами внимания — именно на их оптимизацию направлены предлагаемые диспансеризация и профилактическое лечение. Прогнозирование готовности девушек к исполнению репродуктивной функции основывается исключительно на оценке факторов риска — что изначально располагает автора подозревать негатив как довод к немедленному вмешательству. Исследование Жуковой вписывается в феномен насилия опасением, описанный Эдвардом Саидом, когда знание о связи рисков в настоящем с потенциальными проблемами в будущем оказывается настолько убедительным, что обосновывает право непосредственного вмешательства в жизнь того, кто подвергается риску. Насколько деконструкция такого исследования феминистическим методом обеспечит минимизацию насилия опасением — в первую очередь в отношении женщин, попадающих в категорию неготовых к выполнению репродуктивной функции? 

Приписывание женщинам отсталости, их отчужденности от современного знания остается одним из основных посылов и в диссертациях по социальным наукам. Так, в работе «Гендерная специфика занятости населения Республики Беларусь» (Рудь, 2009[xxiii]) автор в качестве основной причины проблем занятости указывает на разрыв между макроуровнем политики занятости и установками отдельных групп: «Декларируемые на государственном уровне цели и задачи развития не находят своего отражения в общественном сознании у определенной части населения и «изнутри» тормозят формирование инновационной социально ориентированной рыночной экономики». Причем автор относит именно к таким группам риска женщин, которые продолжают действовать в духе устаревшей плановой экономики, стараясь «иметь пусть более низкий, но гарантированный заработок, и при этом без риска для родных и близких». Женщины, по мнению автора, оказываются неспособны принимать правильные решения: «Значительное влияние на последующее дискриминационное положение женщин в структуре занятости показывает необдуманный и несамостоятельный выбор ими будущей специальности, что впоследствии проявляется в отсутствии ее ценности как таковой, частой смене специальности». Как и в случае работ по домашнему насилию, в исследовании занятости женщин отсутствуют отсылки на современные исследования, применяющие феминистскую оптику к таким насущным проблемам как насилие или обеспечение права на труд.

Выводы

Одним из критериев оценки (не)состоятельности социального знания становится его потенциал насилия — возможность использовать теоретическую конструкцию для легитимизации практик контроля, принуждения и экстремального поражения в правах. Насилие знанием может происходить как из-за того, что знание обладает значительным потенциалом сегрегации, так и в силу определенных манипуляций со знанием и с теми, о ком это знание — со стороны ученых и практиков, тех, кто пользуется научным знанием. Одной из целей феминистской методологии и становится как распознавание в теориях потенциала насилия, так и производство такого знания о проблемах женщин, которое минимизирует риск насилия знанием. Легко заметить, что по мере исчезновения из диссертационных исследований феминистской логики нарастает потенциал насилия знанием — если во второй группе текстов обнаруживается эпистемологическая несправедливость, которая обосновывает неспособность женщин изменять ситуацию, поскольку равенство осмысляется как «естественный» продукт прогресса, то в диссертациях третьей группы можно обнаружить и эссенциализм, и насилие опасением. Вместе с тем проблемой остается и то, что диссертации с последовательным воплощением феминистского подхода оказываются не очень приспособленными к решению задачи критики насилия знанием, столь распространенного в диссертационных исследованиях их коллег.

Феминистский подход относится к определенному направлению социального знания, которое опирается на критику норм и разнообразных механизмов, нацеленных на теоретизацию нормативных предписаний. В исследованиях детства, инвалидности, этнических меньшинств обнаруживаются сходства в методологических подходах и приемах анализа. В первую очередь происходит критическая переоценка теорий, которые обозначаются как предсоциологические, нацеленные на обоснование политик государства и общественного мнения. Разоблачительный компонент усиливается последовательным анализом опыта сегрегации и репрессий, которые неизбежны при проведении любой политики. Так целью современных ученых становится критика неолиберализма — политики, направленной на убеждение в личной ответственности и предельном индивидуализме. Соответственно, конструктивная часть такой методологии предполагает обоснование и поддержку практик, эмансипирующих от давления общества, структур власти и других агентов сегрегации. Однако эта задача остается недоступна тем, кто находится в академическом пространстве Беларуси — как и многие другие, непосредственно связанные с обоснованием проблем неравенства и поиска путей решения.

В Беларуси постдипломное образование продолжает работать на решение двух задач: воспроизведение педагогических кадров для высшей школы и академической элиты, лояльной к тем стейкхолдерам, которые обладают ресурсами, — государству и международным организациям. Идеологизация научных исследований остается одним из барьеров, препятствующих развитию феминистского подхода и, возможно, проникновению в беларусскую академию тех исследователей, которые бы были способны развивать такой подход. И даже диссертации с последовательным воспроизведением гендерного или даже феминистского подхода никоим образом не приобретают ресурса для активизма, скорее, они указывают на должную аффилиацию их авторов. При этом академическое пространство, как и общественные организации, не насыщено взаимодействием — наоборот, ученые остаются обособлены друг от друга по признаку места жительства, сферы профессиональных интересов и направленности карьеры.  

Глава из книги «Женский активизм в Беларуси: невидимый и неприкасаемый» — Каунас, Taurapolis, 2015. – 57-72 с. 

 


[i] Bieber, J. P., & Worley, L. (2006, November/December). Conceptualizing the academic life: Graduate students’ perspectives. //Journal of Higher Education, 77(6), P.1009-1035.

[ii] Benston M. Feminism and the Critique of Scientific Method In Feminism in Canada. A. Miles and G. Finn, eds. Montreal: Black Rose, 1982.

[iii] Spanier B. Impartial Science Gender Ideology in Molecular Biology. USA: John Wiley & Sons, 1995.

[iv] Roy D. Feminist Theory in Science: Working Toward a Practical Transformation // Hypatia 2004 (19: 1), P. 255-279.

[v] Гапова Е. И. Гендерные исследования как зеркало постсоветской академии // Антропология академической жизни: междисциплинарные исследования. Т.II / Отв. ред. и составитель Г.А. Комарова. М.:иЭА РАН, 2010. С 64-85.

[vi] Пахотинский И. Л. Нужна ли России Высшая аттестационная комиссия (ВАК)? 2011

[vii] Доктора наук Беларуси: меньше не значит лучше 2015

[viii] Политика и общественная деятельность. Национальный статистический комитет Республики Беларусь. О деятельности учреждений образования (организаций), реализующих образовательные программы послевузовского образования, Республики Беларусь в 2012 году. Минск, 2013.

[ix] Wills J., Risman B. The Visibility of Feminist Thought in Family Studies // Journal of Marriage and Family. 2006 (68), P. 690-700.

[x] Дулов А.Н. Женщины Советской Беларуси в общественно-политической жизни и ма- териальном производстве (20-е годы XX века): диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Минск, 2006 (Витебск).

[xi] Барановская И. Женщины Республики Беларусь в политике.
 Библиотека Беларускі форум за роўнасць 

[xii] Toens K. The Dilemma of Regress: Social Justice and Democracy in Recent Critical Theory // European Journal of Political Theory 2007 (6), P. 160-179.

[xiii] Чикалова И. Р. Гендерная политика ведущих партий СшА и Великобритании в 1970— 1990-е гг.: автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. Минск: БГУ, 2001.

[xiv] Лапа, О. В. Идеологический дискурс феминизма [Текст] / О. В. лапа // Веснік Гродзенскага дзяржаўнага унiверсiтэта імя янкі Купалы. Серыя 1, Гісторыя, філасофія, паліталогія, сацыялогія. 2006. N4.

[xv] Дулов А.Н. Женщины Советской Беларуси в общественно-политической жизни и ма- териальном производстве (20-е годы XX века): диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Минск, 2006 (Витебск).

[xvi] Першай А.Ю. Семантика пола: репрезентация гендерных отношений во фразеологии. Вильнюс: ЕГУ, 2014. С.26.

[xvii] Курилович Н. В. Методологические аспекты гендерного анализа средств массовой информации: автореферат диссертации на соискание учёноей степени кандидата социологических наук. Минск: БГУ, 2001.

[xviii] Барановская И. Женщины Республики Беларусь в политике

[xix] Дмитриева Д.Я. динамические характеристики личности белорусских и латвийских женщин, подвергающихся психологическому насилию в супружеских отношени- ях: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата психологи- ческих наук Минск, 2011.

[xx] Паровa O.И. Сравнительные особенности суицидального поведения мужчин и женщин, госпитализированных в психиатрический стационар в связи с парасуицидом. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата психологических наук Минск, 2014.

[xxi] Walker G. What’s a feminist therapist to do? Engaging the relational paradox in a post- feminist culture. // Women & Therapy 2011 (34 1-2), P. 38–58.

[xxii] Жукова Н. П. Прогнозирование репродуктивного здоровья девушек-подростков и женщин “резерва родов”: диссертация на соискание учёной степени доктора медицинских наук. Минск (Витебск), 2003. С.3-4.

[xxiii] Рудь О.В. Гендерная специфика занятости населения РБ: социологический анализ: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата социологических наук. Минск: НАН РБ, 2009.

Шмидт В.Р., Соломатина И.В. Женский активизм в Беларуси: невидимый и неприкасаемый