Деконструкция символов в протестной культуре Литвы

Vilma Fiokla Kiurė Deconstruction Of The Characters In The Protest Culture in Lithuania  

The author talks about the strategies that they use in their actions. «We are all from the former Soviet Union and know and remember what symbols are and what they mean, what their power is. In Lithuania there was a national revolution, everything has changed, we have a market economy now. However, in people’s minds the symbols only changed their colors. The easiest way for an activist is to desecrate the symbol, because these symbols are visible and are saint for many. And when you with a greater risk for yourself use these relics or holy places you cause the big resonance and the effect of the protest is predictable. For example, we sang the Lithuanian national anthem, where we changed men's words for women’s ones: we changes fathers into mothers and sons — into daughters. We did not focus on any scandal or desecration. We just wanted to remember the women who had been crossed out of the history of politics. A year later, after this performance we received summons to appear at the public prosecution office. Feminism and activism are a broader project, you can't stay only in the burrow of feminism. If you are a feminist, you are for animal rights, primal rights, all rights are important for you».

Вільма-Фёкла Кюрэ Дэканструкцыя знакаў у пратэставай культуры у Літве

Аўтарка распавядае пра стратэгіі, якія яны выкарыстоўваюць у сваіх акцыях. «Усе мы — з постсавецкай прасторы — ведаем і памятаем, што такое сімвалы і што яны азначаюць, якая ў іх сіла. У нас у Літве адбылася нацыянальная рэвалюцыя, усё змянілася, у нас рынкавая эканоміка. Аднак у галовах людзей сімвалы толькі змянілі колер. Самы лёгкі шлях для актывіста — гэта апаганьванне сімвала, таму што гэтыя сімвалы значныя, бачныя і для многіх з’яўляюцца святымі. І калі ты з вялікай рызыкай для сябе выкарыстоўваеш гэтыя святыні або якія-небудзь святыя месцы, то выклікаеш значны рэзананс — і эфект ад пратэсту чаканы. Напрыклад, мы праспявалі літоўскі гімн, дзе памянялі мужчынскія словы на жаночыя: з бацькоў зрабілі маці, з сыноў — дачок. Мы не рабілі акцэнту ні на скандале, ні на апаганьванні. Проста хацелася ўзгадаць жанчын, якіх выкраслілі з гісторыі палітыкі. А праз год пасля рэалізацыі гэтага перформансу мы атрымалі позвы ў пракуратуру. Фемінізм і актывізм — гэта больш шырокія праекты, ты не можаш сябе засунуць толькі ў норку фемінізму. Калі ты феміністка, то ты за animal rights, primal rights, табе ўсе правы важныя».

***

Я хочу рассказать о стратегиях, которые мы используем в своих акциях. Это было в день Независимости, и молодые люди кричали: «Литва! Литва! Литва литовцам!». Практически на каждую из нас было по одной тысяче нацистов. Там было страшно много охраны. Мы прорвались через полицейские кордоны с четвертого раза. Переоделись в беременных не только для перформанса, но и потому что у нас, в Литве, тоже ведется большая пропаганда. Женщины должны рожать, рожать и рожать. Наш народ умирает, и поэтому женщина должна рожать. Осуществляется такой прессинг, что женщина должна решать демографические проблемы страны. Мы постарались изобразить постоянно рожающих женщин. И еще это срабатывает для безопасности. Полиция у нас жестоко обращается с протестующими. Если ты просто одеваешься, — то грубо. Когда мы были как бы беременны, хотя у одной девушки было видно, что она не беременна, — они боялись нас трогать и жестоко обращаться с нами не решались. Еще была такая проблема: мы думали, что будут мужчины-полицейские, но к нам прислали из КГБ (у нас сейчас ВСД называется) женщин. Они нас уговаривали: «Девушки, здесь опасно, уйдите».

Я хочу пояснить эту ситуацию как активистка. Ты — как хамелеон: в одной акции ты — художница, в другой — «мужчина» в камуфляже. Ты бесполый человек или ты голый человек, и ты тогда имеешь больше свободы отбиваться потом от медиа, когда ты не обозначаешь свой статус ясно. Но ты можешь всегда интерпретировать свой статус самостоятельно. Каждый раз ты, как хамелеон, изменяешься. Потом я расскажу про акцию «Гимн», за которую нам было выдвинуто обвинение и заведено уголовное дело. Нам помогло то, что мы называли себя художницами. Другой контекст акции, и это нам помогло не сесть в тюрьму на два года. Но всё по порядку.

Все мы — с постсоветского пространства — знаем и помним, что такое символы и что они означают, и какая в них сила. У нас в Литве произошла национальная революция, всё изменилось, теперь у нас рыночная экономика. Однако в головах людей символы только изменили цвет. Сейчас опять начали делать красные уголки в школах, только теперь там детишки поют, как в костелах, патриотические песни. Особенно остро это проявляется в детских домах. Там есть насилие, так как детей водят в костел против их воли, им внушают традиционные ценности.

Здесь фотографии того, как убирали памятник Ленина в Вильнюсе, и потом на этом месте появляется такой фаллоцентричный король. В других литовских городах происходит то же самое — тот же король, такого же масштаба, как стоящий там до этого Ленин. Я хочу сказать, что ничего не изменилось. Вот фаллоцентричная композиция патриарха — памятник Винцасу Кудирке, сочинителю национального гимна Литвы. Он был антисемитом, националистом, в юности он не знал литовского языка, потом только его выучил. Вот он - лицо нашего патриархата, он всё в себе несет: и крестьянство, и гомофобию, и антифеминизм. Такой очень консервативный и агрессивный локальный контекст.

Самый легкий путь для активиста — это осквернение символа, потому что эти символы значимы, видны и для многих являются святыми. И когда ты с большим риском для себя используешь эти святыни или какие-нибудь святые места, то вызываешь огромный резонанс — и эффект от протеста ожидаем.

Мы вместе с несколькими подругами начали обдумывать историю независимой Литвы с самого начала Республики. Вы наверняка слышали выражение «синие чулки», которое обозначало эксцентричных женщин. У наших патриархов была такая коллекция женщин, которых они называли «синими чулками»: писательницы, а также женщины, которые занимались просветительской деятельностью, делали самую тяжелую работу. Но в историю они, как и те, кто занимался политикой, не вошли. Следовательно, оказалось, что республика была создана мужчинами.

Мы хотели, по крайней мере, на 10 минут изменить эту историю. И мы спели литовский гимн, он звучал из уст женщин, мы поменяли слова: из отцов сделали матерей, из сыновей — дочерей. И получился большой криминал. Парадокс в том, что когда ты планируешь скандал, то этого часто может и не случиться. А вот если ты никакого скандала не планируешь, и не можешь себе даже представить его, он обязательно случится и нагрянет неожиданно. Активизм часто дает эффект, который очень трудно предсказать.

Через год после реализации этого перформанса мы получили повестки в прокуратуру. Была такая женщина-прокурор, которая очень хотела и прилагала все усилия, чтобы нас посадить за эту простую, на первый взгляд, перемену слов. Мы спели гимн, не пытаясь испортить какой-нибудь официальный праздник. Мы просто стали на место, где был наш фаллоцентричный патриарх (который написал гимн), заняли миссионерскую позицию, и решили вспомнить женщин, которых вычеркнули из истории политики, их оставили в роли второсортных писательниц. Они не стали для народа такими же значимыми, как мужчины-патриархи. Мы, кстати, хотели в главный храм пойти и что-то сделать, но не придумали такую хорошую акцию как «Pussy Riot», они нас опередили. Это же возникает одновременно, потому что у нас и пространства те же, и те же проблемы.

За год до того, как мы спели гимн, мы делали антифашистскую акцию у греческого посольства. Вот здесь видна перечеркнутая символика нацистов, но для той акции не смогли найти статью, нас не получилось тогда засудить. Однако против нас объединились определенные силы и начали под нас копать, искать, изучать и нашли этот вот гимн. И спустя год на нашу голову обрушились гром и молнии, над нами повисли черные тучи, было страшно, потому что, как я раньше сказала, на одного активиста в Литве приходится тысяча нацистов, — на одного активиста, который выходит с протестом. У них есть и деньги, и помощь церкви, помощь ханжей, помощь гомофобных политиков, а мы сами о себе шутим так: «Нас всех можно посадить в один самолет и отправить подальше, и проблема с активистами, анархистами и с феминистками в Литве будет решена». И будет всем счастье, будет всем хорошо. В антифашистском движении фактически именно женщины самые храбрые. Бывает, что придет один мужчина — или два, — но все самые радикальные акции проводятся именно женщинами. А потом именно женщины оказываются в опасности, именно им угрожают. И мне угрожали, терроризировали по интернету и телефону. Про нас даже сделали демотиваторы, злые карикатуры про феминисток, такой «черный юмор», и все это набирает по десять тысяч лайков. Когда все это видишь, становится страшно. Ты приходишь просто поддержать кого-то, например, коллег из Греции, мы поддержали греческих антифашистов, потому что там у власти радикально правые и им стало трудно жить, мы решили сделать пикет в Литве. Около белорусского посольства мы тоже стояли с плакатами «Освободите анархистов в Беларуси!» и вот я стояла и думала, что потом меня могут не пустить в Беларусь.

Из таких ситуаций следует, что и феминизм, и активизм, — это более широкие проекты, ты не можешь себя засунуть только в норку феминизма. Если ты феминистка, то ты за animal rights, primal rights, тебе все права важны. Например, я, переоделась цыганкой, потому что я практически двадцать лет работаю с цыганами, пять из них в самом бедном, самом криминализированном литовском таборе. Там практически геноцид, даже не дискриминация, им там постоянно усложняют жизнь: отключают воду, электричество, разрушают дома, в которых живут люди. И ты видишь все это и понимаешь, что ты не можешь дружить с цыганками и не говорить о феминизме, правах женщин, что ты не можешь что-то делать и не участвовать в антифа, все это важно.

Получается так, что ты не можешь от всего этого оградиться. Так же и с принадлежностью к искусству — бывает очень трудно, потому что иногда тебе просто легче устраивать акции и потом отбиваться от медиа. Левых у нас практически нет, есть правые и либералы. Но когда ты используешь какие-либо стратегии пиара как художница, то просто легче выжить. Наши нацисты уже выучили методы анархистов, это такая ситуации, когда переворачивают слова и факты, это своего рода бунт. В целом — хорошо, что они учатся. На этих слайдах — протестная акция антифа, где мы вчетвером стояли. Вот такие незаметные женщины, «богини», святые женщины-матери, а они несут самый главный баннер: «Мы не гордимся, что мы — литовцы!», «Литовцами хотим мы не быть». Это фотография из германской прессы. Мы тут выглядим немножко как шлюхи, хоть и беременные, — есть такой момент, возникает много образов плохой женщины (шлюхи, цыганки). Мы еще раздавали святые картинки, которые моя подруга взяла в церкви. Бабушки-католички на нас нападали, а мы им говорим: «Помолитесь за нас». Мы их сбили с толку. Это перемешивание символов, когда к тебе приходят, как к врагу, а ты ему даешь открытку с крестом и говоришь: «Помолитесь за нас!» Бабушки растерялись. Вот и полиция стоит и боится прикоснуться, потому что я там начала как бы рожать, кричала, что у меня отошли воды. Полиция не знала, как реагировать. Они даже отошли от нас, так им противно стало.

Это акция 2012-го. В 2013-м мы не делали никаких перформансов, потому что власть не дала разрешения на проведение марша. В 2012 году в день 22-й годовщины независимости Литвы марш нацистов был санкционирован властями, их охраняла и берегла полиция от таких, как мы, провокаторов, врагов народа. В 2013 году им не дали разрешения проводить марш, но они все равно шагали, было слишком мало людей, и мы не подготовились. Мы просто пошли посмотреть, какие там принесли плакаты, получился такой маленький хаос. В 2014 году никто не вышел, потому что начался террор, за неделю до марша на девушку-активистку-феминистку напали, и все дезорганизовались и испугались. После украинского Майдана у нас национализм на волне, и теперь, если ты антифа, то ты автоматически за Путина. На самом деле как раз наоборот, но масс-медиа внушили такой стереотип, что если ты против национальной риторики, то ты пророссийский агент. Понятно, что «Россия для русских», «Литва для литовцев» — это доступная риторика. Но если ты выступаешь против литовских националистов, то тебя обвиняют, что ты «за Путина».

В 2014-м антифа не ходил на марши, потому что там были нацисты с флагами Украины. Уже не баннеры, а флаги Украины были. Ты, получается, встаешь против Майдана — такой конструкт. Все перемешано, они всегда все присваивают, я после этого ходила выступать на разные ТВ-каналы много раз, и нас всегда сажали рядом с нацистами, чтобы был конфликт мнений, такая жаркая медиадискуссия. Они всегда говорили: «Мы — народ, народ оскорблен». А я спрашивала: «О каком народе речь? Я не вижу никакого народа, я вижу одного придурка — и все». Фашист отвечает: «Вы оскорбляете народ, вы сумасшедшие». Вот так в Литве они присвоили майдановские средства активизма, тоже ходили с факелами, костры разжигали, пели «за Майдан» гимны, устраивали акции. Мы в 2014-м почувствовали это и стали обсуждать то, что мы уже проиграли, проиграли свою войну, Литва уже отдана им. И многие активисты просто уехали.

Если говорить о жизни активистки, то после того, как тебя практически каждую неделю показывают по ТВ как плохую феминистку, которая не бреет волосы, то становится трудно. О нас даже сделали юмористическую передачу, построенную на стереотипах о феминистках — небритые волосы на ногах, все — страшные женщины, т. е. медиа стали нас (меня) демонизировать. После этого разные институции вытесняют тебя из проектов, у тебя нет средств к существованию, ты можешь бороться, но, когда это переходит в (само)эксплуатацию, ты осознаешь, что не в состоянии сама за всех людей и за все права бороться, ты делаешь все на пределе своих собственных возможностей. 

На экспозиции выставки «Феминистская (арт) критика» были представлены четыре моих живописных работы и тут надо много говорить про цыганскую культуру. У меня как у анархистки есть своя философия и свои взгляды на искусство. Если я занимаюсь живописью, то работаю обычно два месяца над одним произведением, так как всё должно быть красиво. Я этому научилась от цыган, у них главный критерий — это красота. Если красиво — то хорошо. Другой логики не надо. Самый последний и интересный факт из моей жизни — я фотографирую в таборе и посылаю матерям в тюрьмы фотоснимки их детей, помогая им поддерживать коммуникацию. Да и вообще помогаю проблемы решать. Как-то раз женщина принесла две фотографии: себя — молодой матери — и своего сына, такого же возраста, как и она (на фото), и попросила сделать совместное фото, т. к. у них совсем не было фотографий, где они вместе, только по отдельности. Я говорю: «Хорошо, красиво, и сын красивый здесь, и вы, но если в фотошопе вас объединю, то вы будете смотреться молодоженами, а не как мать и сын». Говорю ей: «Поищи фотографию, чтобы сын был ребенком». Она подумала и ответила: «Ну нет, красота самое главное!». Она никак не могла логически осмыслить то, что я ей предлагаю. Я сделала так, как она просила, и она бегала по табору, всем хвасталась. Теперь у меня заказов на три-пять лет вперед будет, бабушки теперь несут свои фото. Я хочу сказать, что наша логика отличается от их логики... У цыган есть логика, но она не столь важна, как красота. Красота — выше всего, учитывая, что они живут в полной нищете, дома из мусора, крыша из целлофана. Там перестрелки бывают, торговля наркотиками в некоторых семьях, чтобы выжить. И наркоманы в последней стадии, уже все конченые. И детей по девять-десять. Я там работала с проектом для детей, мы помогали им учиться, ведь они не ходят в школу. Вот еще случай: мы привезли ботинки — прочные, хорошие, но некрасивые. И вот их не наденешь на ребенка, он лучше будет без сапог ходить. Если некрасивые, никак не наденет вообще.

А теперь вернусь к Мадоннам — это попытка сделать наивные по форме картины, но они все говорят о сложных вещах. Например, «Материнство», холст, масло, 2014 — Мадонна, которая с ежиком, — я провела параллели с феминизмом и с людьми, которые выступают за animal rights (права животных), потому что самые демонизированные феминистки-активистки как раз те, которые борются за права животных. Я хотела напомнить о женской практике: в истории были такие методики сближения с Богом, когда женщины выкармливали ягнят. Они были и в культах католической церкви. В архаических племенах до сих пор они существуют. В Европе почти до начала ХХ века была такая практика выкармливания животных, чтобы молоко не застаивалось в груди у женщин, как способ предотвращения различных заболеваний в период лактации. А теперь эта старая практика считается развратом. Не так давно активистки animal rights сделали проект-календарь, в котором манекенщицы были  изображены выкармливающими поросенка и щенка. Например, активистка PETA Агата Дэмбецка сфотографировалась для этого календаря 2010 года со щенком, которого вскармливала грудью. И был страшный скандал, их называли всякими плохими словами. Понимание нормального и ненормального меняется, цивилизация идет вперед, а некоторые понятия движутся назад.

Потом работа «Параскева»,  холст, масло, 2014 — покровительница женских промыслов, возвышает женский труд (прядение, шитье и др.) и деторождение. Святая Параскева Пятница, покровительница домохозяек и хранительница женских промыслов — образ традиционной иконографии. Однако она нигде не изображена за какой-либо работой. Эта тенденция и сейчас отражается в отношении к повседневной работе женщин в доме. Весьма распространенным мнением является то, что труд домохозяек — это не работа. Мне хотелось быть солидарной и отдать дань работе простых женщин. Такая концепция. И это трогает многих женщин. Статистически самый угнетенный класс женщин — домохозяйки, потому что они не заняты никаким активизмом, они поглощены домашними заботами. Даже проститутки лучше организованы. Когда я была в Голландии на конференции, то туда приехали проститутки с Sex-Working University, и они очень много рассказали о своей деятельности. Они отлично выступили, было видно, что за себя они могут постоять в таких организациях. Но вот чтобы был и левый дискурс, и домохозяйка, — в моем кругу нет таких. Да и вообще — не знаю таких примеров самоорганизации домохозяек, чтобы по теме своего труда могли идеи высказать и отрефлексировать свою позицию.

Еще одна работа где Мадонна — «Надзирательница растения. Пожизненно», холст, масло, 2014. Алоэ может существовать в суровых условиях. Оно не вянет из-за холода, который стоит в наших тюрьмах зимой, как и от летней жары. Женщины-заключенные любят выращивать цветы... даже те, которые цветут только раз, перед смертью.

И Мадонна — «Божья дурочка», холст, масло, 2014. Большинство верующих — женщины, потому что они чувствительны и милосердны. Но это становится проблемой, когда в исканиях Бога женщины заходят слишком далеко.

Вопрос из зала: А есть ли в Литве какие-то другие феминистские сообщества? Либеральные, например. Если есть, — как они проявляют себя?

Фёкла: У нас есть в Фейсбуке пять тысяч диванных феминистов. А когда против запрета абортов нужно было выступить, то пришло всего двести человека, и все друг друга знают, защитницы animal rights, квир-люди, одни и те же лица. У нас есть министр социальной защиты — женщина-политик, феминистка. Мои подруги по акциям организовали митинг против инициатив по запрету доступа женщин к абортам. Вот за такие элементарные наши права мы должны бороться при демократической власти. И вот пришла эта женщина-политик и кричала лозунги против запрета абортов. А потом она сделала нечто странное, через несколько месяцев она посоветовалась с епископами и решила ввести ограничение: 72 часа «период тишины» (время на раздумывание) перед абортом. Вот такие феминистки провинциальные у нас есть.

Трудно и с Фейсбуком, и с публичным пространством. Сложно жить и делать в стране активистские проекты, когда тебе не платят за работу. Я сама работала в Норвегии, чтобы выжить. В Литве жизнь дорогая: ты должен есть и жить где-то. И эти бытовые проблемы всегда диктуют свой ритм. Есть и либеральные феминистки, они иначе себя позиционируют. И вот такие говорят: «Наш президент — женщина, наш прокурор — женщина, наш председатель — женщина, ну чего вам не хватает? Вы просто не умеете пользоваться нашей такой хорошей ситуацией». Получается, что такие женщины всем довольны, они думают, что всего достигли, немножко надо подкормить мужа и своих бизнес-партнеров — и всё будет хорошо. Или другая стратегия: женщина вся такая хранительница домашнего очага, в традиционных юбках. Или умная стерва-манипуляторша, а ты — дура, не умеешь мужем манипулировать, потому у тебя и мужа-то нет, да еще ты феминистка.

Вильма-Фёкла Кюре о себе.

Vilma Fiokla Kiurė is an artist and a staunch human rights defender from Lithuania

The artist’s parents came to the capital from the village, and she grew up between these two environments. She calls herself an anarchist, who from the early youth/the girlhood tries to communicate on horizontal vectors with the society. It is important for her to have the understanding of as many people as possible especially women: housewives or women from the Roma community. They are her main art critics and art specialists. The artist stands for education, but she is against diplomas, certificates and hierarchies that are exposed and in an environment of educated people.

Вільма-Фёкла Кюрэ — мастачка і адданая праваабаронца з Літвы.

Бацькі мастачкі прыехалі ў горад з вёскі, і яна вырасла паміж гэтымі двума асяроддзямі. Яна называе сябе анархісткай, якая з ранняга юнацтва / дзявоцтва імкнецца мець зносіны з соцыумам па гарызантальных вектарах. Ёй важна, каб ейныя карціны былі зразумелыя як мага большай колькасці розных людзей, асабліва жанчынам: хатнім гаспадыням, жанчынам з цыганскай супольнасці. Менавіта яны яе галоўныя мастацтвазнаўцы і крытыкі. Мастачка выступае за адукацыю, але супраць дыпломаў, атэстатаў і іерархій, якія выстаўляюцца і выпінаюцца ў асяроддзі адукаваных людзей.

***

Оба моих родителя — мещане в первом поколении, оба приехали в город из деревни, и я выросла между этими двумя средами. Я часто думаю, что на меня влияло больше: городская культура или натура и деревенская мифология, примитивизм. И часто самой себе отвечаю, что я до сих пор нахожусь где-то «между». На меня сильно влияли мифология, деревенский примитивизм с образами ведьм, русалок и святыми местами, где показывалась богоматерь, и городская культура с авантюризмом, урбанизмом и так далее. Я восхищаюсь своей бабушкой, которая, как мне казалось, умела все, и мамой, которая умела больше бабушки. Моя мама, например, могла починить розетки, сделать полки для книг и связать платье. Дома не было мужских и женских занятий. Вся эта понятная бытовая обстановка и отношения как бы и построили фундамент и каркас моей личности.

В моей семье были превосходные столяры, рукоделы. Я ими очень горжусь. Мой прадед Бенедиктас был известным на всю округу мастером повозок-фаэтонов.

С детства меня хвалили за то, что я красиво рисую. Помню, когда мне было четыре и я в детском саду на занятиях рисования изобразила лису, воспитательница очень меня хвалила. Потом пришла другая воспитательница, из другой группы, и тоже хвалила. И наконец собралась толпа воспитательниц, поваров, уборщиц у моего рисунка, и все говорили, что вот — будет из меня художник. Ну и как-то меня запрограммировали. Если честно, то я всегда делаю над собой усилие, когда надо садиться и работать за мольбертом. Есть куча занятий, которые мне больше по душе, чем живопись, но у меня всегда срабатывает эта программа или, может, долг перед той толпой воспитательниц, поваров, уборщиц. Я заставляю себя сесть и работать, потому что эти женщины тогда на меня надеялись.

Я за образование, но против дипломов, аттестатов и иерархий, которые выставляются и выпячиваются в среде образованных людей. Вот где-где, а между образованными людьми хватило бы общения, чтобы понять, что и кто умеет. Теперь какой-то мудак окончил что-то — и давай всем в лицо тыкать своим дипломом, манипулировать людьми и общественным мнением. Или окончил — и давай карабкаться по лестнице привилегий.

В Литве есть круг художниц-феминисток, очень творческих, среди них есть исключительно интересные люди. Часто мне это кажется чудом, потому что окружение для таких художниц совершенно не благоприятное. Но я именно в такие минуты радуюсь, что я художница-феминистка и могу понять работы художниц Юрги Барилайте (Jurga Barilaite / Jurga Barilaitė), Ины Будрите (Ina Budryte / Ina Budrytė), группы «Cooltūristės», Эгле Гинейтите (Egle Gineityte / Eglė Gineitytė), Оруне Моркунайте (Orune Morkunaite / Orūnė Morkūnaitė), Паулины Пуките (Paulina Pukyte / Paulina Eglė Pukytė), Эгле Ридикайте (Egle Ridikaite / Eglė Ridikaitė), Лайсвиде Шалчюте (Laisvyde Salciute / Laisvydė Šalčiūtė), Беатриче Ванагайте (Beatrice Vanagaite / Beatričė Vanagaitė), Марты Восилюте (Marta Vosyliute / Marta Vosyliūtė), Лауры Зала (Laura Zala).

Художники обмениваются иногда доброжелательными советами, бывает и деструктивная критика. Случай с благожелательным советом у меня был только один. Коллега советовал мне писать картины побольше, если я хочу их сделать привлекательными для рынка в России. Но я тогда ему сказала, что у меня самой в квартире нет места для рисования больших картин и на рынок, где картины покупают олигархи, мне выйти не очень интересно, т. е. я не была в этом заинтересована. На этом все и закончилось. А так, если кто-то начинает меня втягивать в какие-то разборки между художниками и критиками, то я тогда им говорю, что я поэт и живопись для меня не основное занятие. А поэтам говорю ровно противоположное про живопись. Ненавижу всякого рода разборки. Считаю их особенностью и собственностью криминального мира.

Я старая анархистка, с раннего юношества/девичества я стараюсь с социумом общаться по горизонтальным векторам. Мне самой важно, чтобы мои картины были понятны как можно большему количеству разных людей, особенно женщинам: домохозяйкам, женщинам из цыганской общины, с последними у меня особая связь. Именно они мои главные искусствоведы и критики. Они, сами того не зная, самые лучшие знатоки в области наивного искусства — направления, в котором я себя нашла и, как вижу, буду этого придерживаться в будущем.

Из книги Феминистская (арт) критика / Фемiнicцкая (арт) крытыка / Feminist (art) critique — Каунас, Taurapolis, 2015 – Под редакцией Ирины Соломатиной, Вольги Гапеевой, Ольги Шпарага

Вильма-Фёкла Кюре, Гендерный маршрут