Штаны с начесом убивают

Рецензия на книгу: Гурова Ольга. Советское нижнее белье: между идеологией и повседневностью. М.: Новое литературное обозрение, 2008. — 288 с. [Библиотека журнала «Теория моды»]

От издателя 

Книга представляет собой взгляд на советское общество через призму его отношения к нижнему белью. Упоминание об этой, казалось бы, незаметной и малозначимой сфере жизни до сих пор вызывает сильные эмоции у людей разных поколений - от горечи и негодования до улыбки и ностальгии. Советское нижнее белье по-своему олицетворяло монструозность государства, воплощало все признаки стандартизированной массовой вещи, безликого продукта социалистической промышленности. В то же время как вещь, максимально близкая человеку, нижнее белье могло стать примером адаптации и переписывания идеологических постулатов, символическим жестом, заменившим советскому человеку другие проявления гражданской свободы. Опираясь на методы социологии, автор показывает, как и почему нижнее белье становилось ареной баталии между государством и человеком. 

Книга культуролога Ольги Гуровой, доцента Европейского университета в Санкт-Петербурге, описывает драму отношений человека и вещи. Драму государственных масштабов, несмотря на то — нет, как раз благодаря тому, что — речь идет об интимнейшей из вещей: о нижнем белье. В его облике забиралось человеку под одежду, льнуло к его телу и лепило его душу само Государство.

В этом смысле случайным тут ничего быть не могло. Даже внешний облик белья, заставлявший современников, если верить их свидетельствам, прямо-таки содрогаться от ужаса.

«Смотреть на него, — вспоминает одна из респонденток, — иногда было даже страшно, не то что носить, а даже смотреть». «Наше белье отличалось убийственностью своих цветов, это было, в основном, белье с начесом фиолетовых, лиловых, зеленых и желтых цветов. Женские трико с начесом могли убить того, кто на них посмотрит, кроме того, это белье практически не грело…»

И все это — не от неумелости изготовителей и не от недостатка материалов, как может по наивности подумать читатель. Нет, родное государство так мучило своих граждан не зря. Оно устроило все это нарочно, чтобы люди на собственной шкуре ощутили, что в жизни главное: белье специально делалось таким, чтобы носитель ни о чем лишнем не задумывался. В СССР оно, растолковывает исследователь, «не связывалось с сексуальностью», поскольку и само тело рассматривалось всего лишь как «средство труда и деторождения».

С этим последним, впрочем, как раз из-за белья и возникали трудности: стыд за то, какое оно ужасное, просто ничего не позволял. «Многие советские люди, — пишет историк, — стыдятся некрасивого или бедного белья, его “мешковатости”, этот стыд может сопровождать их всю жизнь». Приводится и леденящий душу пример, как девушка не могла решиться утратить невинность от стыда за безобразие собственного исподнего.

Но откуда бы такое смешение, взаимопрорастание эстетики и биологии — вещей, вообще-то, сильно разных? И перед кем было стыдиться, если все носили именно и только это? Особенно при том, что культурно значимого внимания на белье до определенного времени просто не обращали.

Заметим, кстати, что респондентов-свидетелей в книге — всего двадцать. Все их воспоминания — постсоветские и собраны в связи с выставкой «Память тела: Нижнее белье советской эпохи», потрясшей воображение современников в 2001 году. То есть в рамках определенного, и чрезвычайно тенденциозного, культурного проекта. Тенденциозного настолько, что его можно прямо назвать идеологическим.

Курортный снимок 1930-е


Весьма вероятно, что люди вспоминали о советском белье и своих отношениях с ним, в большой мере провоцировалось характером и вопросов, и самой ситуации, в которой они задавались. Грубо говоря, а догадались бы они, насколько все это ужасно, постыдно и неудобно, если бы им не объяснили?

Есть ведь (в книге тоже!) и другое свидетельство — фотографии. Что-то не заметно на них того, что было, если верить воспоминаниям, эмоциональными доминантами времени: неудобства и стыда.

На «типичных неофициальных» снимках, изображающих горожан «на отдыхе, на пикнике или на даче» они ничуть не стеснялись появляться в том самом ужасном, заменявшем купальники нижнем белье, на которое, как вспоминают респонденты 2001 года, и смотреть-то было нельзя без вреда для здоровья. Ни сочетание черных трусов с белым лифчиком, ни их, на нынешний взгляд, мешковатость и грубость ничуть не мешали позировать перед фотообъективом.

Закрадывается совсем уж крамольная мысль: а может быть, не так уж все это и важно? Я имею в виду покрой и цвет того, что на нас надето. Точнее говоря, это важно лишь там и тогда, где и когда есть соответствующая культурная установка.

Бюстгальтер. 1970-е гг.

Выставка, во многом давшая основу для книги, была предпринята не иначе как в контексте изживания советского травматического опыта. Неотъемлемой стороной этого процесса было объяснение людям того, что опыт был и в самом деле травматическим, что воспринимать его именно так — своего рода культурная норма.

Стыд этого рода — сам по себе проект.

«Советский стыд», как называет это своеобразное чувство автор, возникает, по ее мнению, не ранее второй половины ХХ века, когда «возрастает рефлексия по поводу тела и внешнего вида». А что, рвется возразить читатель, разве 20–30-е годы, с их небывалым для прежних культурных состояний вниманием к спорту, с парадами физкультурников на городских улицах, не придавали телу важнейшего значения? Разве не видели в нем (Гурова сама об этом пишет) инструмента создания нового человека?

На самом деле всё гораздо проще. В 50–60-е годы советский человек стал сравнивать собственную жизнь с западной. Что было взято за образец — сами понимаете. В чью пользу получилось сравнение — тем более.

По существу, мы имеем дело с травмой резкой смены культурных моделей. Белье как таковое здесь не при чем. Но использоваться как инструмент стигматизации тех, кто почему-либо не вписывается в модель, признаваемую предпочтительной, оно очень даже может.

«Стыдно» и «неудобно» по-настоящему стало тогда, когда появилась идея, что можно, а, главное, дóлжно жить иначе. Что характерно, это случилось как раз в то самое время, когда на Западе феминистки ритуально сжигали бюстгальтеры как символы сексуального порабощения женщины. У них было свое «иначе».

Единственное, в чем сошлись Восток с Западом уже тогда, — это восприятие нижнего белья в качестве идеологического инструмента. Какая из сторон, кстати, была инициатором такого восприятия — еще вопрос. Ив Монтан, помнится, стремительно утратил расположение своей благодарной до того аудитории в СССР, когда устроил в Париже выставку советского женского белья: посмотрите, мол, какой ужас, ха-ха-ха, то ли дело у нас! В том, чтобы принимать собственные привычки и обыкновения за точку отсчета, кажется, никогда еще не было ни глубины, ни мудрости.

Книга о белье — не только опыт «археологии практик» по Мишелю Фуко, каким она представлена в самом своем начале. Она и сама — яркий памятник истории идей, которая, несомненно, будет написана, и уже пора материал собирать. Это история отношений к советскому опыту, конструирования его и приписывания ему смыслов. Все это, ничуть не хуже бытовых обыкновений — практики глубоко историчные и буквально пересыщенные явными и неявными ценностными установками.

Плавки мужские, сатин.1960-1970 Трусы мужские, сатин. 1970


«Советский стыд» был заново извлечен из культурной памяти, когда, на фоне набиравшей силу ностальгии по советскому, потребовалось активизировать отталкивание от советских моделей жизни и ориентацию на модели западные, отождествленные — без избыточного, кстати сказать, анализа — со свободой и достоинством человека. Хотя никто еще не доказал, что вызывать сексуальное влечение более достойно и человечно, чем трудиться и рожать детей. Все дело в ценностных установках.

«Вещи, — пишет Гурова, — навязывают манеру поведения и определенное обращение с телом, от них зависит состояние человека». Бытие, стало быть, определяет сознание. Где-то мы это, помнится, уже читали.

Степень категоричности этого утверждения так и провоцирует на то, чтобы ему противоречить. А не преувеличена ли вообще связь между вещью и человеком, который с ней имеет дело? Вернее, не чересчур ли она представляется односторонней?

Ведь человек еще и обживает вещи. Приспосабливает их под себя — и сам приспосабливается к ним, привыкает, проецирует на них личные смыслы. То, какими будут отношения между человеком и вещью, зависит не только от вещи, но и от ее владельца-пользователя, и отдельный интересный вопрос — от кого из них больше. «Стыдясь» за свое нижнее белье или, напротив, гордясь им, человек сам делает себя игралищем превосходящих его сил: государства, идеологии, коммерции. Никто ж не заставляет.

Мысль, что характер белья очень важен для самоощущения человека, — сама по себе культурный конструкт, очень поздний и далеко не повсеместный. Не говоря уже об идеях, согласно которым этот предмет человеческого гардероба обязан быть эстетически и, главное, эротически значимым. Самому Западу, который стал для бедных советских людей столь волнующей и травмирующей моделью, еще за век до того подобное и в голову бы не пришло.

Кстати, личный вклад человека в вещи, противоречащий их предписанным и доминирующим в культуре значениям, действительно интимный диалог предметов с их обладателями, свобода человека в этих отношениях, диапазон возможных в данной культуре решений при этом — область исследований, к которой, кажется, еще как следует и не приступали.

Идеологизация отношений человека и вещи в советское время почему-то до сих пор видится более актуальной. Может быть, потому, что она кажется эффективным противовесом тенденциям к оправданию и возрождению всего подряд советского, насаждаемым нынче в нашем социуме сверху и сочувственно встречаемым снизу. Но тогда при чем тут научное — по замыслу, беспристрастное — исследование?

Фото 1957 г.

Ольга Балла для LEFTPOLICY.RU

«Левая политика» опубликовано в № 10 (2010)